Зависимость от чудовища - Стейси Кроу

И эта девочка — с косичками, с верой в то, что мама её любит и обязательно вернётся — затолкала этот период жизни на самое дно. Спрятала так глубоко, чтобы не видеть, не помнить, не задыхаться от боли. Боже... Я на секунду представила, что я тогда чувствовала, что я испытывала, оказавшись среди чужих стен. Без мамы... Ведь для ребенка это важнее всего.

Каким чудовищным должен был быть тот стресс, что я всё забыла. Что моя психика просто взяла и убила мои воспоминания. Выжгла их каленым железом, потому что это был единственный способ выжить. Спасла себя таким путем. Потому что иначе пятилетнее сердце просто разорвалось бы от тоски.

Я смотрела на Джуди. На её мокрое лицо, дрожащие губы. На руки, которые она протягивала ко мне, словно имела на это право. И не могла ответить тем же.

Для меня она была никто. Я не могу. Не хочу! Ни обнимать. Ни плакать. Ни даже просто стоять с ней рядом!

У меня не было сил кричать. Не было сил плакать.

Но я заставила себя сделать последнее, на что была способна. Собрав остаток сил, я просто развернулась и пошла. В спасительную тишину лифта.

Я нажала дрожащими руками на кнопку. Время растягивалось, а дрожь пробивала всё тело. Сжав руку в кулак, я вошла в кабину. Смотрела, как двери закрываются, отрезая меня от неё, от этой правды и этой боли.

Лифт ехал вниз. Этаж за этажом. А я продолжала смотреть на цифры и ничего не чувствовала.

Внутри всё выжглось от её правды. Я словно находилась в коконе, в собственной защите, которая ещё как-то меня уберегала.

Но когда двери лифта открылись, этот защитный шар лопнул.

Боль накрыла меня с головой. Острая, режущая, как будто меня продолжали скальпелем резать по живому. Всепоглощающая боль разлилась по телу, и я согнулась пополам прямо в холле больницы, схватившись за живот. Меня выворачивало наизнанку, хотя внутри ничего не было. Только сухие, раздирающие горло спазмы.

Мне было жаль.

Боже, как же мне было жаль.

Не себя сегодняшнюю. Не ту, что стоит сейчас в этом холле, раздавленная правдой. А ту маленькую девочку. Пятилетнюю. С косичками и большими глазами, которая ждала маму. Которая не понимала, почему мама не приходит. Которая смотрела на чужих людей и плакала по ночам в подушку, зажимая рот ладошкой, чтобы не разбудить остальных.

Ту девочку, которую я даже не помню.

Ту девочку, которую моё собственное существо решило убить, чтобы я выжила.

Я не смогла её защитить. Я даже не знала, что она существует. И сейчас, узнав, я оплакивала пятилетнюю малышку, которой больше нет, но чья боль навсегда впиталась в мои клетки.

Я кое-как вышла на улицу. Ночь окутала меня покрывалом, но было всё равно зябко. Холодный воздух продолжал пробивать тело до дрожи.

Я подняла голову и смотрела на темное небо. Звёзды, равнодушно мерцающие где-то высоко, смотрели на меня оттуда, сверху, и в их свете мне почудилось сожаление.

Я прошла немного вперёд по аллее, только бы подальше от больницы. Подальше от неё и от этой правды. И снова её слова крутились в голове, не желая затихать. Не выдержав, я села на бордюр.

Холодный бетон обжёг кожу даже сквозь джинсы, так сильно, что я наконец-то почувствовала хоть что-то, кроме той раздирающей боли внутри.

Я закрыла лицо руками.

И разрыдалась. Не стесняясь никого. Не сдерживаясь. Я просто в голос рыдала, словно ночь могла стать моим психологом, а эта пустая аллея — единственным свидетелем, который примет мою боль, не отвернётся и не осудит.

Всё тело тряслось, я хватала ртом воздух и цеплялась руками за холодный бетон бордюра — единственным, что удерживало меня в реальности, не давая провалиться в ту чёрную пустоту.

Вся моя боль, которую я копила годами — мать, которая не любила, отчим, который бил, школа, где травили, одиночество, в котором я выживала, — вся эта боль сковала все органы, сжала их в ледяной кулак и не отпускала. Я задыхалась ею, я тонула в ней.

Оказывается, меня выбросили дважды. Сначала отдали в приют, а потом просто терпели, как неизбежное зло, пока я не стала достаточно взрослой, чтобы вышвырнуть окончательно.

И единственное спасение оказалось заперто в безжалостном механизме выживания. Мой мозг заблокировал всё. Зачем? Зачем она мне это рассказала?

Чтобы мне от этой правды стало легче?

Чтобы сказать ей спасибо?

У меня не было ни одного ответа.

Всё, что я могла сейчас, — это сидеть на холодном бордюре, в чужом городе, посреди ночи, и плакать так, как не плакала никогда в жизни. Мою броню разрушили. А девиз «я справлюсь, я всегда справлялась» разнесли в прах.

И на этом пепле лежала маленькая девочка. Не я уже, а тот самый комочек, который когда-то верил в честность и доброту людей. Который ждал маму, а получил только предательство.

Я не помню, сколько просидела в таком положении. Только ноющая боль в затёкшей спине выдернула меня из тяжёлых мыслей.

Вокруг было тихо. Ветер шуршал листвой, шептал о чём-то своём, безразличном.

Редкие машины проезжали мимо, не замечая меня — маленькую точку на обочине жизни.

А потом я почувствовала.

Тёплые руки на своих плечах.

Огромные, горячие, сильные. Они легли тяжёлым грузом, прижимая к земле, не давая улететь в эту чёрную пустоту.

Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Монстр в маске черепа. Он смотрел на меня сверху вниз сквозь прорези своей дурацкой маски, и в этом взгляде было столько... столько всего. Ярости. Нежности. Бессилия. Понимания. Столько, что я не могла выдержать.

Он опустился рядом. Прямо на холодный бордюр, в свою дорогую одежду, не заботясь о том, что испачкается. Сел вплотную и обнял меня за плечи. Одним движением притянул к себе, и я уткнулась носом в его плечо, в его тепло.

Я не сопротивлялась, а