Танцуй со мной в темноте - Алекс Хилл
– Аня, это я. Твой друг пришел, открывай, – насмешливо говорит Никита.
Маньяк рогатый, еще и издевается. Злобно фыркаю, глядя на поблескивающую связку ключей, и тут до меня доходит – будь у Никиты ключ, он бы уже вошел, а не дразнился. К чему этот спектакль? Пытается взять меня на понт?
– Я знаю, ты там, малышка. Учти, если войду сам, как гость вести себя не буду.
Да гонит он! Нет у него ни фига! Стискиваю зубы и показываю фак запертой двери, мысленно завопив: «Выкуси, умник! Можешь хоть до утра там проторчать!»
Слышится тихий скрежет, ключ проникает в замочную скважину. Нервы лопаются, точно тонкие струны, издавая жуткий дребезжащий звук.
– Не смей, – цежу я, наблюдая, как медленно опускается дверная ручка.
– Попробуй останови. – Никита демонстративно медленно переступает порог. – И ты вообще-то сама меня позвала.
– Не было такого.
– Было, – настойчиво парирует он и закрывает за собой дверь. – Только радушием здесь что-то не пахнет. Разве так встречают хороших друзей?
– Ты действительно не вернул ключи хозяину? – пораженно спрашиваю я.
Никита прячет их в карман и небрежно дергает плечом, проходя мимо меня вглубь комнаты.
– Миленько тут у тебя. Кактусы, книжки, занавески новые…
Прикрываю глаза, глубоко вдохнув. Нужно выставить его, и поскорее, пока еще есть такая возможность. Разворачиваюсь, ступая следом за гостем, но близко не подхожу. От грехов стоит держаться подальше, а Никита Сергеевич у нас яркое их воплощение. Всех семерых! Он забирает пачку сигарет с подоконника, сминает ее и выбрасывает в окно.
– Еще раз увижу…
– У тебя нет прав отчитывать меня! – обрываю грубо.
– Конечно есть. – Никита пронзает меня острым, непоколебимым взглядом. – Ты не будешь курить. Точка.
– Это не тебе решать.
– Уже решил.
– Ну удачи, – бросаю я, показательно складывая руки на груди.
Никита прищуривается, уголок его рта немного изгибается в подобии улыбки, а полумрак, царящий в студии, делает ее еще более пугающей, чем обычно, и привлекательной, к сожалению, тоже. Видеть его в караоке, одно дело, но в этой квартире, вот так близко, таким тошнотворно моим – это выстрел в упор. И я сама виновата, даже не подумала, что помимо стыда и совести Никита не обременен еще и терпением. Стал бы он ждать пару дней, чтобы щелкнуть меня по носу. Ну да, конечно. Идиотка!
– Аня, ты же знаешь, я предупреждаю всего один раз. Увижу снова и отобью желание брать в рот всякую гадость навсегда.
Двусмысленность фразы отзывается тупой болью где-то внутри, но я не ведусь на провокацию. Лениво склоняю голову и растягиваю губы в слащавой ухмылке, прежде чем спросить:
– А на камеру снимешь?
Никита еле заметно приподнимает бровь, и это не что иное, как внутренние овации. Ну хоть что-то приятное.
– У тебя и правда стало получаться куда лучше, – резюмирует он, придирчиво оглядывая кухню, и открывает дверцу верхнего шкафчика. – А где кофемашина?
– Эй! – Подхожу к столу, возмущенно топая. – Ты ничего не забыл?
– За пряниками не успел заехать, в следующий раз исправлюсь.
– Какими на хрен пряниками, Никита?! Оставь ключи и вали! Ты здесь больше не живешь!
– Вот она. – Он открывает нижний шкафчик, куда я убрала кофемашину, и бесцеремонно копошится там. – А капсул не осталось?
– Ты что, оглох?!
– Ладно, чай тоже подойдет. Ты будешь?
Он бросает пару шелестящих пакетиков на столешницу, наполняет чайник, возвращает его в подставку и жмет на кнопку. Затем достает чашки, сахарницу, заглядывает в холодильник. И правда, чего стесняться, если уверен, что все в этом мире принадлежит исключительно великому тебе? Трещит закипающая вода, точно так же во мне бурлит ярость.
– Я не буду пить чай, и ты тоже, – заявляю строго, бегло выключаю чайник и возвращаюсь назад к краю стола, чтобы не нарушать дистанцию.
Никита разворачивается, опираясь поясницей о кухонную тумбу, устало вздыхает и смотрит на мои руки, сжимающие столешницу. Расстояние между нами пульсирует от напряжения, будто атомы воздуха становятся физически ощутимыми. Плохо дело. Очень плохо. Несмотря на факты, сказать, что мы сейчас на моей территории, нельзя, да и хозяйкой положения меня не назовешь.
– Тебе жалко крашеной воды для хорошего друга? – иронично интересуется Никита.
– Хорошие друзья, – произношу с нажимом, – не приходят без приглашения в четыре утра.
– Приглашение я получил.
– Неправда!
– Аня, прекращай, – укоризненно отрезает он. – Хороший друг, блять; еще бы ангелом-хранителем назвала. Ты хотела привлечь мое внимание, ну вот я здесь, слушаю тебя очень внимательно.
– Какая честь, – отзываюсь безрадостно, ведь мой гениальный план был раскрыт и пущен в пешую прогулку по девятому кругу. Придется импровизировать. – А не объяснишь мне сначала, ты-то чего распетушился там у караоке, не внимание ли привлекал?
– Было любопытно, что у тебя за новый хер, – беспечно отвечает Никита. – Могла бы, кстати, и получше найти. Я ставил на тезку.
– После тебя кто угодно – прекрасный принц.
Никита расслабленно смеется, прикрыв ладонью глаза и взлохматив челку. Дыхание перехватывает, и я крепче цепляюсь за стол, чтобы удержать себя на месте. Этот смех, улыбка, длинные пальцы, вены на запястьях и предплечьях. Эта горячая, тяжелая энергетика, заполняющая собой все пространство. Когда я умру, высшим сущностям придется провести не одно заседание, чтобы решить, в какую копилку забрать это воспоминание: райскую или адскую, будет оно истязать меня или же лечить? Я и сама не знаю, ведь так ужасно и прекрасно одновременно мне может быть только с одним человеком. Он и мой рай, и мой ад.
– Я сейчас лопну от гордости, – продолжает веселиться Никита.
– Не в моей квартире, пожалуйста.
– Купишь свою, тогда и предъявляй, – ловко отбивается он, вновь став неприступно-холодным. – Аня, прибереги свои новые финты для других, я все еще жду того, за чем ты меня позвала. Хочешь, чтобы ушел, говори.
– Черт и его вонючие сделки, – бормочу я, опустив голову.
– Все как ты любишь, – мрачно подмечает Никита.
Неправда. Это он так любит, а не я, но деваться некуда. Вскидываю подбородок, Никита выразительно смотрит на меня, как бы намекая,