В сети с мажором - Маша Демина
Он едко усмехается, проводя ладонью по отросшей щетине.
— Считаешь, твои полгода до досрочки не могут превратиться в два, а то и пять лет? А если потребуется, и в десять.
Поджимаю губы, качая головой.
— Срок давности за преступления средней тяжести шесть лет. Через два года дело закроют.
— Ну вот и подумай. Если в полгода не уложишься. Продлим.
— Угрожаете?
— Нет. Пытаюсь вставить твои бестолковые мозги на место. Потому что все улики ведут к твоему брату.
— Тогда почему же здесь я, а не он? Вам бы перепроверить ваши улики, товарищ майор. Источники явно врут.
Верхняя губа Мисташука дергается, выдавая крайнюю степень бешенства, в которое он всеми силами пытается не сорваться.
— Ты отказываешься от сотрудничества?
— Сотрудничества? — саркастично выплевываю я. — О каком сотрудничестве идет речь, если вы мне не верите? Вы спрашиваете одно и то же, потому что вам не нравятся мои ответы, но они не станут другими. — Я подаюсь вперед, гремя наручниками о металлической стол. — Угомонитесь, товарищ майор. Я не стану вашей звездочкой на погонах. И засуньте себе все вот эти ваши психологические разговорчики в жопу. Мой брат не виновен.
Мисташук лупит кулаком по столу с такой силой, что по воде в стакане идет рябь.
Он рывком встает из-за стола, хватает документы.
— Ты глупый мальчишка, Решетов. Глупый и недальновидный. Последствия твоего выбора тебе не понравятся. На этот раз по-настоящему.
Напряженным шагом он идет на выход, громко барабанит ладонью по двери, и звук открываемого замка заглушает тяжелое дыхание следователя, но, прежде чем выйти, он бросает мне, как обглоданную кость.
— Правда, как шило в мешке. Не утаишь. Все равно рано или поздно она вылезет наружу, как бы глубоко ты ее ни закапывал. А я буду ждать, чтобы загнать это шило тебе в глотку.
11
Басы музыки, веселая компания молодежи, светомузыка, реки алкоголя, танцев и обниманцев до утра… Таким, наверное, должно быть восемнадцатилетие у счастливого человека. Но я не счастливая, а дочь строгого отца и по совместительству мэра города, поэтому мое восемнадцатилетие немного отличается.
Классическая живая музыка с оркестром на улице, там же на открытой веранде фуршет с пирамидой из бокалов элитного алкоголя и с весьма пошлым меню: обжаренное на гриле фуа-гра с теплой айвой и соленой карамелью, тунисский чебурек брик с тунцом, устрицы в перламутровых раковинах и многое другое несъедобное. А вместо молодежи и тусовки у меня тут пенсионный фонд России.
Даже их дети мне не кажутся молодежью. Такой, с которой можно было бы забить на все правила приличия и покутить, разогнав чопорную скуку. Им интереснее, что произойдет, если продажи упадут на двадцать процентов, какие продукты и клиенты приносят больше прибыли и какой налоговый режим выгоден бизнесу…
Мда уж… Жуть! Софитовой не хватает, аж выть хочется насколько. Но у них в семье траблы, на днях в сеть вылилась грязненькая инфа о том, что ее родители разводятся. А сверху еще немного грязного бельишка про ее маму, которая, оказывается, давно крутила роман со своим стоматологом.
Вот тебе и красивая картинка успешной и богатой пары. Высоко взлетают, но падают громче. А страдает кто? Правильно — мы, дети!
Полине сейчас вообще не очень, их семью полощут где только можно, на стрессе она еще и заболела, а у меня даже нет возможности ее поддержать, навестить… Но если бы Поля была сегодня здесь, я знаю: эта безудержная вечеринка могла бы стать куда сноснее, она у меня та еще оторва.
И я несказанно рада, что у меня есть такая подруга, иначе я бы выросла точно такой же, как эти идеальные дети-роботы, живущие по указке своих родителей. Наверное, это правильно, просто мне не понять, а им не понять меня. Не понять, что есть люди, которым все эти богатства уже поперек горла и хочется вырваться из золотой клетки, чтобы глотнуть свежего кислорода, а никак…
Но настроение паршивое не только из-за картинного дня рождения и отсутствия подруги, оно такое потому, что Гад опять пропал и не пишет. Мои последние сообщения даже не прочитаны. И мне бы хотелось думать, что он просто не может, но не думается. Обида сильнее разума. Я ведь не раз давала ему понять, когда у меня день рождения! Ну неужели нельзя было хотя бы прислать сухое поздравление?
Прислал бы, если бы ему это было важно. А тебе, по-моему, уже сто раз давали понять, что не важно! А мне важно! И мне надоело в одни ворота, надоело, что важно только мне наше общение, надоело выглядить навязчивой дурой! Все, не хочет? До свидания! Больше ни словечка ему не напишу, ни единой буковки! Даже если подыхать буду, ничего не напишу!
«Как будто ему есть до этого дело», — с сарказмом подкалываю сама себя.
— Николетта! — мама окликает меня, вырывая из мыслей, и, обернувшись, я вижу ее в компании Голициных. Ну куда ж без них.
Набрав побольше воздуха в легкие, натягиваю вымученную улыбку и иду мимо малознакомых гостей, цокая своими лаковыми «джимми чу» по каменной мраморной кладке.
Мне посылают одобрительные взгляды, улыбаются, но эти улыбки не касаются глаз, и все же им нравится то, что они видят. Потому что. почему?
Потому что это все мамочкин круг Иттена! Психология цвета, чтоб ее!
Поэтому на мне оливковый ободок, в цвет ему крупные серьги и колье, и фисташковое платье в стиле кейп с акцентом на ноги и усиливающее линию плеч, которые моя мама считает слишком худыми и угловатыми.
На самом деле я выгляжу не как восемнадцатилетняя, а как вполне себе тридцатилетняя уточненная женщина. Мне не нравится ощущать себя взрослее, не в этом случае. Но сегодня у меня ужасное настроение, даже немного упадническое, и мне было все равно, что там делает со мной мама.
Еще пара часов, и весь этот цирк с баснословно дорогущими подарками закончится. Тут каждый пришел, чтобы показать свою состоятельность и заинтересованность