В сети с мажором - Маша Демина

10

Исай

Уже неделю без телефона. Похер на общаковую камеру, похер на неудобные двухъярусные кровати, стол с лавками и на вонь. Это все я проходил в самом начале. Но без телефона ломает. Конкретно так. И я думаю слишком много о том, о чем не надо: о занозе и ее сквернословиях за то, что я снова молчу. А предупредить не вышло.

И как бы нелепо ни звучало, но я хочу обратно на зону, туда, где брат мне все обустроил, туда, где у меня есть связь с внешним миром, сейчас меня прям отрезвляет реальностью, которая могла бы быть моей на все сто процентов, но она такая только на период этапирования меня в следственный изолятор для допроса. Здесь я автоматически лишаюсь всех привилегий.

В допросной комнате холодно. Здесь всегда так. Минимум комфорта. Максимум напряжения. Стены приглушенного серого цвета давят. Тусклое освещение едва дает видимость.

Эта комната считай моя вторая камера, потому что следак, который нам попался, ебаный педант. Слишком умный мужик. Мисташук Роман Павлович. Дотошный. Кристально чистый в своих намерениях обелить свою репутацию. И хоть приговор вступил в силу, он не бросает дело, у которого еще не истек срок давности.

Потому что какого-то черта он знает, что виновник всего торжества не я, я скорее исполнитель, загнанный в угол.

В какой-то степени все действительно так, но это был мой выбор. Поэтому я принимаю последствия в виде отбывания срока за решеткой вместо брата. Осознанно. Абсурдно. Но как есть.

На металлическом столе стакан воды, лампа, подсвечивающая разложенные на нем документы.

Мои руки в наручниках спокойно лежат на потертой поверхности. Пальцы на ощупь гладят, исследуют мелкие царапины.

Стул, на котором я сижу, максимально неудобный, но если сидящий передо мной следователь Мисташук считает, что это поспособствует желанному результату, то ошибается. Он может посадить меня на гвозди, и я все равно не скажу ему то, что он хочет услышать.

— Соскучились, товарищ Майор? — борзо ухмыляюсь я, постукивая большим пальцем по столу. Чем быстрее я его выведу, тем быстрее меня отпустят.

Крупный в плечах дядька захлопывает папку, откидывается на спинку своего удобного стула и поднимает на меня холодные серые глаза.

— Я перечитывал материалы допроса, — начинает он, игнорируя мою фамильярность. — И нашел некую несостыковку. Вот, например, твои заказы на строительство и ремонт. Аудит показал рекордные махинации через так называемые фирмы-однодневки. И, казалось бы, все выглядит очень убедительно, очень профессионально.

Мисташук делает паузу, буравит меня взглядом, не агрессивно, но пронзительно, считывая эмоции с моего лица, но, к его сожалению, у меня их нет.

— Но знаешь, что меня смущает?

Я вскидываю бровь, выдавливая слабую улыбку.

Мисташук подается вперед и тычет в меня пальцем.

— Ты! Я тебе не верю, парень. Не ты организатор всей схемы. Ты тот, кто сейчас просирает свою молодость за решеткой вместо реального преступника.

Так я и думал.

Очередное представление неугомонного следователя, жаждущего заполучить трофей за пересмотр громкого дела.

Разумеется, у него так и не появилось веских доказательств, но Мисташук не теряет надежды докопаться до правды психологическим давлением. Зря тратит время.

— За всю свою практику я еще не встречал такого глупца, как ты. Спокойный, смирившийся со своей судьбой, сразу пошел на чистосердечное признание без попытки оправдать себя. Хотя я не исключаю того факта, что и это одна из продуманных схем, чтобы скостить реально угрожающий срок. Но ты всего лишь пешка. Ты это знаешь. Я…

— Все не успокоитесь? — с сарказмом перебиваю его. — А зря. Поражение нужно уметь принимать достойно, Роман Павлович. — Развожу руки, насколько мне это позволяют наручники, намекая ему на себя.

Мисташук сдавливает челюсти, наклоняется вперед и понижает голос.

— Когда поражение достойное, его не стыдно принять. Но это, — он тычет пальцем в папку с документами, — это позор. Который какого-то черта никто не хочет видеть, кроме меня. Так что давай мы не будем заводить старую пластинку, и ты просто скажешь мне правду. Я знаю, что ты не главный, тебя использовали. Кто-то другой дергал за ниточки. Кто-то, кто до сих пор на свободе. Дома. С красивой молодой женой, новорожденным сыном, с незапятнанным будущим и деньгами, которые ему не принадлежат. У него есть все, все это благодаря тебе. Ты ведь понимаешь, о ком речь?

Равнодушно пожимаю плечами.

— Понятия не имею, но кому-то явно повезло…

— Решетов, — предупреждающе цедит он. — Не доводи до греха. Ты знаешь, что я говорю о твоем брате. И знаешь, что это он давал указания и организовывал эти чертовы однодневки. А ты! — Он снова тычет пальцами в документы. — Ты просто оказался в нужное время, в нужном месте.

Мисташук тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. Проводит ладонью по лицу.

— Я знаю, что ты не хочешь рушить жизнь брата, но твою он разрушил без зазрения совести. И все же я по-прежнему готов тебе помочь. Если ты сейчас расскажешь нам все, как есть. Объяснишь мотивы и роль своего старшего брата в этой цепочке, чем окажешь огромную услугу простому народу. Потому что, пока ты здесь прикрываешь своего братца, этот урод на свободе продолжает свои махинации.

И последнее прилетает прямо в цель. Будто в грудак с ноги въебали. Он же, сука, обещал! Обещал завязать! Я дал ему этот шанс!

Мисташук делает паузу, прочитав на моем лице желанную эмоцию, добивает красивой речью:

— Подумай, приятель. Ты гниешь здесь и, возможно, даже напрасно. Потому что я не слезу с этой цепочки, пока не разорву все звенья, а это лишь вопрос времени. Но тебе, — он снова подается ко мне ближе, — тебе я готов дать шанс. Скажи мне. И через неделю выйдешь отсюда. Ты даешь нам своего брата, а мы тебе билет в нормальную жизнь. Подумай об этом. Это не просто слова. А реальная возможность, и это ты тоже знаешь. Ты не должен гнить здесь за чужие грехи.

— Любое действие имеет последствия, и свои я принимаю, но осталось немного. Наверстаю, как выйду,