Пристойное поведение - Кэти Андрес

И я молчал. Потому что не хотел грузить свою девочку в разгаре учебы еще и этим.

— А ты что ж ей не рассказала? — хрипло, едва ворочая языком, выдавил я, глядя на дочь. — Подруга лучшая, а? Вы же секретами делились!

Марго насупилась. Губы ее предательски задрожали. Она опустила голову, пряча от меня глаза, и ее плечи безвольно поникли.

— Потому что я не хотела жалости, пап. Анька бы приехала… бросила бы свою магистратуру, бросила бы Голландию, все свои шансы… и была бы рядом. Я же ее знаю, ей всегда нужно кого-то спасать. Синдром спасателя, комплекс бога — называй как хочешь. И, кстати, именно поэтому она тебе не изменяла.

Я нахмурился, чувствуя, как мозг отказывается обрабатывать эту логику.

— И что это значит?

Марго подняла на меня блестящие от слез глаза и тяжело вздохнула.

— Просто спроси у нее, пап. И она всё расскажет.

В архитектуре есть такое понятие — «фасадность».

Это когда ты проектируешь здание так, чтобы с улицы оно выглядело безупречно. Идеальные пропорции, чистые линии, дорогое панорамное остекление, в котором красиво отражаются облака. Глядя на такой фасад, комиссия удовлетворенно кивает, а прохожие восхищенно фотографируют его на смартфоны. Здание кажется эталоном. Оно вписывается в социальные СНиПы, не нарушает красных линий и всем своим видом демонстрирует абсолютное, стопроцентно

пристойное поведение

.

Никому из этих прохожих нет дела до того, что происходит за этим стеклом. Никого не волнует, что в подвалах могут гнить трубы, что несущие стены заливали в спешке из дешевого бетона, а вентиляция спроектирована так, что люди внутри задыхаются.

Главное — картинка. Главное, чтобы всё выглядело «пристойно».

Я лежала в горячей ванне в своем номере московского отеля, смотрела на потолок и думала о том, что вся человеческая мораль строится по тем же самым ублюдским законам фасадности.

Что вообще такое «пристойное поведение»?

Если верить общепринятым нормам, то моя жизнь в Европе с Джулианом была эталоном пристойности. Мы два успешных, красивых профессионала. Мы никогда не повышаем друг на друга голос. Мы делим счет в ресторане, уважаем личные границы, стучимся перед тем, как войти в комнату, и обсуждаем наши проблемы тихими, размеренными голосами за бокалом вина.

Даже измены у нас регламентированы и упакованы в красивую обертку «полиамории» и «высокого уровня доверия». Я пришла к своему жениху, сказала ему, что спала с бывшим, а он не стал бить посуду или швырять меня в стену. Он спокойно снял пиджак и попросил рассказать подробности, чтобы возбудиться.

Всё тихо, цивилизованно, без драм. Идеальный, глянцевый европейский фасад. Только вот внутри этого здания — склеп.

Там нет жизни.

Там холодно так, что сводит кости.

Этот цивилизованный суррогат не способен выдержать ни одной настоящей сейсмической нагрузки.

А что такое непристойное поведение?

Непристойно — это врываться в чужую спальню посреди ночи, чтобы наорать из-за чертежей. Непристойно читать чужие медицинские документы без спроса. Непристойно приставлять к девчонке охрану, швырять ее в тонированный джип. Непристойно приходить на презентацию конкурентов и пожирать глазами главного архитектора так, что это видят все инвесторы.

Непристойно — это когда мужчина, узнав о том, что к его женщине прикоснулся другой, разбивает кулаки в кровь о кирпичную стену.

Марк Соболев — это ходячий, пульсирующий концентрат непристойного поведения.

Он нарушает все мыслимые и немыслимые границы. Он ломает двери вместо того, чтобы в них стучать. Он диктатор, эгоист и манипулятор, который сначала выжигает тебя дотла, а потом из этого же пепла заставляет отстраивать себя заново.

Но парадокс заключался в том, что именно в его «непристойности» было больше честности, любви и настоящей защиты, чем во всем моем стерильном европейском мирке.

Когда мне зашивали руку без анестезии, Джулиан бы, наверное, стоял рядом, сочувственно вздыхал и говорил о том, как это нарушает мои права пациента. А Марк просто сжал мою ладонь, передал мне свою силу, и плевал на всех врачей и протоколы.

Когда я тонула в жалости к себе из-за шрамов, Марк не стал вести со мной психотерапевтические беседы о принятии тела. Он просто встал на колени и поцеловал их, навсегда лишив их уродства в моих собственных глазах.

Я провела рукой по воде.

Моя жизнь всегда была наполнена теми, кого общество клеймило «непристойными». Моя мать. Проститутка, наркоманка, сгнившая заживо. Приличные люди брезгливо переходили на другую сторону улицы, завидев её. Но эти же приличные люди не знали, как в девяностые эта «непристойная» женщина мыла полы ледяной водой на трех работах до стертых в кровь коленей, чтобы купить мне зимние сапоги.

Рита. Золотая девочка, которая сейчас играет в «пристойный» брак с наследником империи Воронцовых. Для всего интернета и светской Москвы она — идеальная жена, эталон благополучия. Шикарный фасад. А за фасадом — воющая от боли девчонка, которая глушит коктейли в баре, потому что человек, которого она по-настоящему любит, оказался трусом, выбравшим «пристойную» репутацию вместо неё. Паша испугался осуждения. Испугался гнева Соболева. Он выбрал фасад, оставив Риту гнить в фундаменте их тайны.

И куда их теперь это привело?

* * *

Свернув последние чертежи, я устало потерла глаза. Рабочий день, вытянувший из меня все соки, наконец-то подошел к концу.

— Ань, нам нужно поговорить, — глухо произнес Марк, откидываясь в своем кресле и глядя на меня тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого по спине бежали мурашки.

— Потом, Марк Александрович. У меня дела, — быстро отрезала, запихивая планшет в сумку.

Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться с ним наедине и выяснять отношения.

Как раз в этот момент стеклянная дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Рита.

Они не изменяют своим традициям даже, спустя пять лет.

— Закончили? — бодро спросила она, переводя взгляд с меня на отца.

— Ага. Идем?

— Куда? — тут же нахмурился Марк. Его голос мгновенно заледенел, приобретая привычные собственнические нотки диктатора.

— Анька тату делать будет! — радостно, на весь кабинет сообщила Ритка, едва ли не подпрыгивая от предвкушения. — Очень хочу посмотреть.

— Зрелище не для слабонервных, — сухо бросил Соболев и поморщился.

Я закатила глаза.

— Как дети малые, а у самого-то эта надпись сбоку… под общей анастезией делал?

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Марк замолчал.

Мы уставились друг на друга. В его темных, глубоких глазах сначала мелькнуло удивление, а затем начала медленно расползаться та самая дьявольская, порочная искра удовлетворения.

А