В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Слезы капают на колени, пока я стараюсь сжаться в крошечный комочек. Сидя в темном шкафу, плотно зажимаю рот ладонью, чтобы заглушить всхлипы.

Он говорит, я не должна из-за этого плакать. Говорит, мне должно быть приятно. Говорит, так поступают те, кто друг друга любит.

Но если такова любовь, то она мне не нужна.

Я его не люблю.

Его любовь приносит лишь боль.

Я ненавижу любовь.

Чтобы унять слезы, опускаю взгляд на запястье — на браслет, сплетенный специально для тех моментов, когда теряю связь с реальностью. На прошлой неделе мы мастерили их на уроке, и учительница попросила посвятить поделку тому, что приносит радость. Улыбка Маттео — вот что первым пришло на ум.

Обычно он почти не улыбается, но стоит решить, что никто не смотрит, как уголки его губ едва заметно дрожат.

Ума не приложу, зачем Маттео ее прячет. Как по мне, улыбка невероятно красивая. Однажды я спросила маму, почему он так сдерживается, и та ответила: все дело в родителях — они ему не разрешают.

Но разве так бывает? Разве могут мама с папой запрещать собственному ребенку улыбаться? Как бы хотелось, чтобы Маттео улыбался каждый день.

Беспрерывно прокручивая браслет на запястье, я сосредотачиваюсь на цветах: синий символизирует мои глаза, а зеленый — его. У Маттео самые красивые зеленые глаза на свете. При тусклом свете они темнеют, затягивая в себя, словно лесная гуща. А на солнце вспыхивают так ярко, что внутри все переворачивается. Между синими и зелеными бусинами я вставила сердечки: стоит только взглянуть на Маттео, как собственное сердце начинает отбивать бешеный ритм.

Плач постепенно стихает, и слезы теперь срываются с ресниц лишь изредка.

Глубоко вдохнув, я бесшумно отодвигаю дверцу шкафа ровно настолько, чтобы выглянуть наружу одним глазком. Никого не обнаружив в спальне, я с облегчением выдыхаю.

С тех самых пор, как он повадился заходить по ночам, спальня стала мне ненавистна. До сих пор ее терпеть не могу. Не могу сидеть на кровати и не вспоминать о нем.

Медленно выбираясь из шкафа, я внезапно замираю, услышав тихий всхлип.

Затаив дыхание, напряженно прислушиваюсь — и звук повторяется.

Еще один всхлип.

Я ни с чем его не спутаю, ведь еще пару минут назад сама изо всех сил старалась подавить. Странно лишь одно: звук доносится с улицы.

Осторожно подкравшись к окну, я слегка приподнимаюсь — ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Это Калеб? Но с чего бы ему стоять во дворе и шмыгать? Заболел?

Я скольжу взглядом по заднему двору и вдруг замираю, заметив на батуте чей-то силуэт. Не сразу доходит, что это не Калеб, а Маттео: его плечи мелко вздрагивают.

Не раздумывая, я выбегаю из спальни, ступая совершенно бесшумно. Перепрыгивая через ступеньку, слетаю по лестнице, в два счета отпираю заднюю дверь и отодвигаю створку.

Сердце бешено колотится, в ушах стоит звон, пока я спешу к батуту.

Маттео лежит на боку, свернувшись в тугой комочек и прижав колени к груди. От его громких рыданий у самой щемит сердце.

Едва я забираюсь на батут, как он вздрагивает от неожиданного движения. Маттео поспешно садится. Поднимает на меня покрасневшие глаза; щеки мокрые от слез.

— Валенти?

— Привет, Птичка, — шепчет он сорвавшимся голосом.

Столько боли звучит в шепоте, что я мгновенно прихожу в себя. Подползаю и сажусь рядом, не отрывая от него взгляда, а Маттео, кажется, даже затаил дыхание.

Сама не понимая, что делаю, я подаюсь вперед и обхватываю его руками. Поначалу он каменеет — так происходит каждый раз, когда я пытаюсь его обнять. Мама говорит, он просто не привык. Но я не отпускаю, прижимая Маттео к себе изо всех сил: ведь когда мне одиноко и плачу, больше всего на свете хочется надежных, успокаивающих объятий. Может, ему тоже это нужно?

Проходит пара мгновений; наконец он медленно, неуверенно обнимает меня в ответ, и плечи вновь начинают содрогаться.

Уткнувшись лбом мне в плечо, Маттео рыдает еще отчаяннее. Его так колотит, что становится страшно, как бы мы не свалились с батута.

— Мне жаль, — шепчу я.

Сама не знаю, к чему это произношу, но мне и правда безумно жаль. Жаль, что Маттео так горько.

Уж я-то знаю, каково это — когда тебе больно. Знаю, каково плакать в одиночестве. Знаю, каково это — когда тоска настолько невыносима, что умоляешь каждую звезду на небе навсегда избавить тебя от этого чувства.

Он успокаивается далеко не сразу, но даже перестав плакать, все равно меня не отпускает. Я совсем не против: в объятиях Маттео уютно и спокойно. Я могу обнимать маму и подруг, но стоит какому-нибудь мальчишке подойти слишком близко, как внутренне сжимаюсь и вздрагиваю. Калеба это бесит, и он постоянно подшучивает. Папа же просто грустнеет, замечая мой испуг, но я ничего не могу с собой поделать.

Но с Маттео такого не бывает. С Маттео — никогда.

Рука нервно вздрагивает, и он нерешительно отстраняется. Опускается на пятки. Я повторяю его движение, всей душой ненавидя то, что он прячет взгляд и опускает голову. Обычно Маттео сразу ищет меня глазами, стоит оказаться в одной комнате. Я вечно ловлю на себе его взгляд. И точно это знаю, потому что поступаю так же.

— Я не знала, что ты остаешься на ночь.

— А я и не остаюсь, — шмыгнув носом, Маттео вытирает щеки и подпирает голову рукой.

— Тогда почему ты здесь, а не у себя дома?

— Родители обо мне забыли, — едва слышно шепчет он, и нижняя губа снова предательски дрожит, отчего становится ужасно стыдно за свой вопрос.

— В смысле? Как вообще можно о тебе забыть? — хмурюсь я.

— Не знаю. Они так и не вернулись, — он теребит шнурки на кроссовках, по-прежнему избегая взгляда. — Я прождал их всю ночь. Пытался приготовить ужин, но в холодильнике оказалось пусто.

— Хочешь, принесу тебе поесть? — придвинувшись ближе, я кладу ладонь ему на колено.

— Нет, все в порядке, Птичка. Я не голоден.

— Какие же они дураки, раз забыли о тебе.

— Они злые, — голос Маттео срывается.

— Хуже, чем злые! — во мне вспыхивает глухая злость от того, до какой тоски они его довели. — Я бы ни за что о тебе не забыла, Маттео. Никогда в жизни.

Он кивает, по-прежнему пряча взгляд.

Хочется навсегда стереть эту грусть с