Пристойное поведение - Кэти Андрес

Я смотрела на них и понимала: иногда самые запутанные, самые кривые чертежи судьбы в итоге складываются в идеальную конструкцию. Главное, чтобы рядом был человек, который готов держать эти стены.

Но был в этой ситуации один нюанс, от которого у меня до сих пор дергался глаз и накрывал истерический смех.

Я — бабушка.

Господи Иисусе, мне двадцать пять лет, у меня ни одной морщины, я ношу короткие юбки, а я, технически, мачеха Риты и бабушка этого новорожденного чуда!

Когда я впервые озвучила эту мысль Марку, он поперхнулся кофе, долго кашлял, а потом запретил мне произносить слово «бабушка» в его присутствии, угрожая жесткими штрафными санкциями.

Я улыбнулась, вспоминая его лицо, и провела ладонью по своему плоскому животу.

С диагнозом я давно примирилась. ВИЧ перестал быть для меня концом света или грязным клеймом. Я пью свою терапию, показатели идеальные, вирусная нагрузка нулевая. Медицина шагнула так далеко, что я точно знала: я могу выносить и родить абсолютно здорового ребенка.

Именно поэтому с той самой ночи в заснеженной сибирской гостинице мы перестали предохраняться. Вообще. Мы не обсуждали это вслух, просто Марк больше никогда не тянулся к тумбочке за фольгированным квадратиком, а я никогда его об этом не просила.

Я хотела от него ребенка. До одури хотела. Но время шло — месяц, два, пять… А заветных двух полосок всё не было.

Поначалу я думала, что это стресс.

Потом — что мой организм восстанавливается после многолетних эмоциональных качелей. А потом в мою голову закралась крамольная, абсолютно антинаучная, но очень логичная (как мне казалось) мысль.

Марку, на минуточку, сорок три. Он, конечно, машина. Терминатор. Альфа-самец с литыми мышцами и выносливостью, которой позавидуют двадцатилетние.

Но биология — штука упрямая.

«Ну, возраст всё-таки, — рассуждала про себя, старательно пряча улыбку, когда Марк засыпал после наших марафонов. — Стареет мой диктатор. Пловцы уже не те. Не такие резвые. Бегут, конечно, но не добегают».

Говорить ему об этой своей гениальной теории я, разумеется, не собиралась.

Жить мне еще хотелось, а удар по эго Соболева в вопросах его мужской состоятельности был чреват такими последствиями, что я бы до конца жизни не расплатилась.

Поэтому я просто пустила всё на самотек.

Решила: ну не получается и не получается. Зато я могу строить карьеру, встать на ноги, утвердиться в бюро. У нас полно времени.

Я была в этом абсолютно уверена ровно до сегодняшнего утра. Пока меня не вывернуло наизнанку от запаха моего любимого лосося, а тест, купленный в круглосуточной аптеке и сделанный трясущимися руками час назад, не показал две жирные, бескомпромиссные красные полосы.

Сперматозоиды Марка Александровича оказались такими же целеустремленными, упрямыми и игнорирующими любые преграды, как и он сам.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри разливается сумасшедшее, щемящее тепло, смешанное с паникой.

Я беременна.

У нас будет ребенок.

Входная дверь пентхауса хлопнула. Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и поставила остывшую чашку на столик.

Марк вернулся с тренировки.

Я услышала его тяжелые шаги в коридоре. Он вошел в спальню, стягивая через голову влажную от пота спортивную футболку.

Облокотилась о дверной косяк террасы и залюбовалась.

Каждый раз, когда я смотрела на него, у меня сбивалось дыхание. Никакой возраст его не брал. Мощные плечи, идеальный рельеф пресса, темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, что делало его еще более порочным и привлекательным.

И то, что этот мужчина делал со мной в постели…

Если бы кто-нибудь из моих бывших европейских коллег или, не дай бог, Ритуля узнала о том, что происходит за закрытыми дверями нашей спальни — они бы поседели.

Марк Соболев оказался не просто властным любовником. Он открыл для меня такую сторону секса, о существовании которой я даже не подозревала. Точнее, я всегда чувствовала внутри себя эту темную тягу, но боялась ее до паники. После того ада, который я пережила в детстве, любая боль, любое ограничение свободы должно было вызывать у меня паническую атаку.

Но с Марком всё работало иначе.

Он почувствовал это. Он понял меня лучше, чем любой дипломированный психотерапевт. Он аккуратно, шаг за шагом, ввел меня в этот мир.

Мир, где боль превращается в ослепительное удовольствие, а полная потеря контроля — в абсолютную безопасность.

Я никогда не забуду тот вечер, когда он впервые принес шелковые веревки. Как он методично, с пугающей архитектурной точностью вязал узлы шибари, фиксируя мои руки и ноги, подвешивая меня над кроватью.

Я думала, что умру от страха. Но когда его жесткие пальцы легли мне на горло, когда тонкий кожаный флогер обжег спину, я не почувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя богиней, которой он поклонялся.

В его руках моя беспомощность была моим главным оружием.

Он контролировал всё: мое дыхание, мои стоны, мои оргазмы.

Мы использовали зажимы, лед, горячий воск.

Он доводил меня до таких пиков, где грань между болью и экстазом стиралась в пыль. Он научил меня, что передать власть тому, кому ты доверяешь больше своей жизни — это высшая форма свободы. Мои травмы не просто зажили — они сгорели в этом контролируемом БДСМ-пожаре.

Но рассказать об этом Рите? Да ни за что в жизни. «Привет, подруга, твой папа вчера подвесил меня под потолок и сек так, что я забыла, как меня зовут».

Нет уж.

Моя психика такого разговора не вынесет.

— Доброе утро, белка, — Марк заметил меня, бросил футболку в корзину и подошел ближе. — Чего ты так рано подорвалась? Выходной же.

Он обнял меня за талию, притягивая к себе, и привычно зарылся носом в мои волосы.

— Кофе захотелось, — пробормотала, чувствуя, как подгибаются колени от его близости. — А ты чего в такую рань в зал пошел?

— Снимал стресс, — усмехнулся он, целуя меня в шею. — Мне сегодня еще с заказчиками по Питерскому объекту ругаться.

Он отстранился, его темный взгляд заскользил по мне. Я была в его любимом наряде — то есть, в одной короткой шелковой сорочке, под которой ничего не было. Глаза Марка моментально потемнели, приобретая тот самый знакомый, хищный блеск.

— Знаешь, — его голос упал на октаву, превратившись в вибрирующий баритон. Пальцы скользнули по моему бедру, поднимая край шелка. — У меня есть еще пара часов до выезда.

Я нервно сглотнула.

В кармане моего халата, висящего на спинке кресла, лежал тест на беременность. Я планировала сказать ему всё за красивым завтраком.