Пристойное поведение - Кэти Андрес

Марк Соболев не знал слова «стыд».

Он неторопливо сделал глоток кофе. Его губы дрогнули, растягиваясь в абсолютно самодовольной, наглой и порочной усмешке сытого хищника.

— Опыт, Марго — философски, с поистине дьявольским спокойствием ответил он, прислонившись бедром к столешнице. — Изучай матчасть. Качественные конструкции с годами только набирают прочность.

Рита округлила глаза, явно не ожидавшая, что он примет этот пас.

— Господи, остановите землю, я сойду, — простонала, закрывая пылающее лицо обеими руками. — Вы невыносимы. Вы оба! Я иду одеваться!

Я развернулась, собираясь позорно сбежать обратно в спальню, но голос Риты, вдруг потерявший всю свою саркастичную броню, заставил меня остановиться.

— Пап…

Я обернулась.

Рита смотрела на Марка, нервно покусывая губу. Вся ее бравада испарилась, оставив только растерянную, испуганную девчонку.

— А ты чего такой… спокойный? Ты меня убивать не будешь? За Пашу. За Артура. Ты же вчера грозился стереть нас всех в порошок.

Воздух на кухне изменился.

Марк поставил пустую чашку на стол. Взгляд его потяжелел, но в нем не было вчерашней слепой, разрушительной ярости. Он смотрел на свою дочь тем самым взглядом, которым смотрел на меня ночью — взглядом человека, который наконец-то сбросил с себя лишний бетонный панцирь.

— Твоя жизнь, Марго. Сама наворотила этот цирк — сама теперь и разгребай. Хочешь фиктивный брак? Пожалуйста. Хочешь спать с моим бывшим другом? Твой выбор. Вы взрослые люди. Я больше в ваши игры не лезу и спасать вас от самих себя не собираюсь.

Рита заморгала.

Ее рот слегка приоткрылся.

Она явно готовилась к скандалу, к крикам, к блокировке счетов и домашнему аресту.

Она перевела растерянный взгляд на меня. Я лишь пожала плечами, мол, «я же говорила».

— То есть… ты правда не будешь вмешиваться?

— Не буду, — отрезал Марк. А затем, сделав паузу, чуть склонил голову и добавил тем самым тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок: — Но раз уж у нас вечер плавно перешел в утро откровений… Когда пойдешь на УЗИ, скинь мне фото. Так и быть, психотерапевта я тебе тоже оплачу. Беременным вредно нервничать.

Звонкая тишина, рухнувшая на кухню, была плотнее монолитной плиты.

Глаза Риты стали размером с два блюдца. Она перестала дышать. Краска, только что вернувшаяся на ее щеки, снова исчезла, оставив меловую бледность.

Она медленно, как в замедленной съемке, повернула голову ко мне.

В ее взгляде читалось абсолютное, кристально чистое чувство предательства.

— Ты… — выдохнула Рита, дрожащим пальцем указывая на меня. — Ты ему сказала⁈ Аня! Ты же обещала!

— У меня не было выбора! — взвизгнула — Рит, клянусь, я молчала как партизан! Но он применил ко мне… незаконные методы допроса! Это было физическое воздействие! Пытки! Я не виновата!

— Пытки⁈ Я слышала эти твои «пытки»! Ты там от удовольствия орала, Смирнова, а не военные тайны под дулом пистолета выдавала!

— Я была в состоянии аффекта! Он меня шантажировал! — перевела горящий взгляд на Марка, который стоял, привалившись к острову, и откровенно, беззастенчиво наслаждался этой женской истерикой. — Скажи ей! Скажи, что ты меня заставил!

Марк усмехнулся. Широко и абсолютно счастливо.

— Подтверждаю. Пытал жестоко. Показания выбивал с пристрастием. Свидетель сломался на третьем часу допроса.

Рита закрыла лицо руками и издала долгий, мученический стон.

— Прошу избавь меня от подробностей.

Она резко убрала руки, шмыгнула носом и с вызовом посмотрела на отца.

— Да! Я беременна! И я не знаю от кого! Теперь можешь начинать орать, блокировать карты и лишать меня наследства! Давай, папи, жги!

Я зажмурилась, ожидая, что сейчас прогремит взрыв. Одно дело — сказать это пьяному Марку в постели, и совсем другое — услышать эту дичь от собственной дочери при свете дня.

— Вот делать мне больше нечего, — пробормотал он, отлепляясь от столешницы и направляясь ко мне — Давай, белка, давай, опаздываем.

Полгода спустя…

Я стояла на просторной террасе нашего пентхауса, обхватив обеими руками чашку с горячим утренним кофе, и смотрела, как просыпается Москва.

Город внизу гудел, пульсировал, задыхался в утренних пробках, но здесь, на высоте птичьего полета, царил абсолютный, звенящий покой.

Я сделала глоток, прикрыла глаза и позволила утреннему ветру растрепать мои волосы.

Полгода.

Прошло всего полгода с того безумного дня, когда я сбежала из особняка Марка в одном кроссовке, а кажется, будто миновала целая вечность. Или даже несколько жизней.

Иногда я мысленно оглядываюсь назад, на ту зашуганную, колючую сибирскую девчонку в безразмерном сером худи, которая боялась собственной тени. Марк вложил в меня столько веры, столько жесткой, бескомпромиссной поддержки, что у меня просто не осталось шансов быть слабой.

Тендер мы конечно же, выиграли.

Наш консорциум разорвал конкурентов в клочья, и сейчас стройка культурного кластера кипела полным ходом.

Я официально стала не просто главным архитектором проекта, а младшим партнером в бюро Соболева. Мои чертежи воплощались в стекле и бетоне, мое имя печатали в профессиональных журналах.

Анжелика умерла три месяца назад.

Это произошло тихо. Она просто уснула и не проснулась.

Ее измученный химией и болями организм сдался. Мы не обсуждали это с Марком слишком долго — в этом не было нужды. Он сделал всё, что должен был сделать как мужчина и отец ее ребенка. Он организовал достойные похороны, молча постоял у могилы, вернулся домой, налил себе стакан виски, выпил его в тишине кабинета, а потом просто закрыл эту дверь навсегда. Отпустил. Для него это стало окончательной точкой в самой тяжелой главе его прошлого. И я была рядом.

А вот Паша исчез.

Марк не стал его бить. В этом не было смысла — бить человека, который и так всё проиграл. Соболев просто вызвал его в кабинет, швырнул ему на стол приказ об увольнении и сказал фразу, от которой у всего офиса по спине побежали мурашки: «Я не убью тебя только потому, что не хочу сидеть в тюрьме и оставлять свою женщину одну. Но если я еще раз увижу твое лицо в радиусе километра от моей семьи или моего бизнеса — я сотру тебя в порошок». И Паша ушел. Больше его имя в нашем доме не произносилось.

Зато имя Риты произносилось регулярно. Особенно последнюю неделю.

Потому что ровно семь дней назад моя неугомонная лучшая подруга, наследница империи Соболевых, родила абсолютно здорового, кричащего и требующего к себе максимального внимания мальчика.

Рита была счастлива.

Она сияла так, как не сияла никогда в жизни. В палате элитного перинатального центра, обложенная букетами размером с клумбу, она держала