Краткая естественная история цивилизации - Марк Бертнесс

от высоких широт к низкоширотным тропическим местам обитания людей – даже после начала дальних путешествий и распространения колонизации в эпоху Великих географических открытий. Более высокие температуры и относительно постоянный климат без сильной сезонности или суровых зимних условий были неспособны контролировать насекомых – переносчиков инфекций и распространение заболеваний среди населения. Таким образом, в то время как коренное население тропических широт приобрело иммунитет к заболеваниям наподобие малярии, население с более прохладным, умеренным сезонным климатом было уязвимо для них. (Обратное не было проблемой, поскольку более низкие температуры и сезонность в умеренных широтах не были столь эффективным фактором отбора для высокопатогенных микробов.) Но несмотря на этот приобретенный иммунитет, тропические сообщества по-прежнему страдают от болезней и патогенного микробного бремени, что ограничивает у них развитие собственных технологий, которые позволили бы им проводить исследования во всемирном масштабе и получать доступ к сельскохозяйственным культурам из других стран.

По мере распространения симбиогенетических сельскохозяйственных революций по всему земному шару они изменяли и человеческие социальные структуры. Культура стала избирательным давлением на физиологию человека и на то, что мы можем и не можем есть. Это, в свою очередь, привело к взаимодействию между культурой и генетикой[78]. Как мы увидим, генетика человека формировалась и продолжает формироваться нашими быстро меняющимися культурами, когда гены и цивилизация коэволюционируют в ходе формирования и изменения наших пищевых привычек. Несмотря на это, мы все еще носим весомый генетический багаж из нашего давнего наследия охотников-собирателей.

Одним из наиболее ярких и интересных генетических изменений в рационе питания, обусловленных изменениями в культуре человека, является приобретение толерантности взрослого населения к лактозе, возникшей на заре сельского хозяйства примерно 10 000 лет назад. Толерантность взрослого населения к лактозе особенно распространена в умеренном климатическом поясе, где преобладает молочное животноводство, но также встречается и среди скотоводов в низких широтах. Углевод лактоза содержится исключительно в молоке млекопитающих, чьи детеныши способны переваривать его, по крайней мере до отъема, после чего эта способность теряется. То есть взрослые не сохраняют способность вырабатывать фермент лактазу, необходимую для метаболизма лактозы. На раннем этапе сельскохозяйственной революции, во время развития молочного животноводства, это означало, что люди должны были позволить молоку свернуться для образования йогурта и сыра – продуктов, хорошо усваивающихся после метаболизирования лактозы микробами. В этом случае не естественный отбор изменял ферменты человека так, чтобы мы были в состоянии переваривать молоко и использовать его в качестве источника энергии, а люди изобрели сыр и йогурт (подобно тому, как мы обрабатываем оливки, чтобы придать им привлекательный вкус). Но в то же время в культурах, развивавших молочное животноводство, взрослые люди эволюционировали в сторону увеличения периода выработки лактазы и, следовательно, способности усваивать молоко. Аналогично потере шерсти и приобретения большого мозга нашими обезьяноподобными предками, способность усваивать лактозу развилась у взрослых людей благодаря сохранению детских признаков – еще один пример неотении. Отражая биогеографию молочного животноводства, частота сохранения фермента лактазы у взрослых высока у северных европейцев (более 90 % скандинавов толерантны к лактозе), сравнительно низка в Южной Европе и на Ближнем Востоке (50 % испанцев, французов и арабов толерантны к лактозе) и чрезвычайно низка в Азии и Африке (лишь 1 % китайцев и от 5 до 20 % жителей Западной Африки толерантны к лактозе). Исключением, подтверждающим правило, является высокая распространенность толерантности взрослого населения к лактозе (90 %) в культуре африканского народа тутси, занимающегося молочным животноводством[79].

Эта история становится еще более интересной, если рассмотреть глобальное распределение толерантности и непереносимости лактозы. Непереносимость лактозы коррелирует с историческим распространением болезней крупного рогатого скота, таких как сибирская язва. Это подразумевает, что молочное животноводство и его культурные последствия не возникали там, где была велика угроза заболеваний крупного рогатого скота. Это говорит о том, что экология болезней повлияла на вероятность укоренения скотоводства и молочного животноводства в определенных регионах, что, в свою очередь, явилось фактором давления отбора на ферменты пищеварительной системы. Это также иллюстрирует то, как сельскохозяйственные революции формировали взаимодействие между культурными традициями, генами и экологией, создавая в мире характерные наборы особенностей пищеварительного метаболизма и рациона людей. Теперь, к примеру, мы можем понять, почему в некоторых современных культурах, разводящих коз и коров, люди едят молочные продукты на основе йогурта и сыра, но избегают свежего молока, и почему южноитальянские соусы готовятся на основе оливкового масла, а не сливок. Даже региональные, культурные и биогеографические закономерности в метаболизме холестерина, заболеваниях сердца, расстройствах пищеварения, таких как целиакия, и расстройствах нервной системы, таких как болезнь Паркинсона и Альцгеймера, могут проистекать из этого взаимодействия факторов генетики и культуры. Высказывалось небезосновательное предположение о том, что первопричина многих хронических и часто смертельно опасных современных заболеваний коренится в современных диетах, приспособиться к которым метаболической системе наших предков охотников-собирателей не было достаточно времени. Таким образом, в годы становления земледелия наши предки были целиком, хотя и неосознанно, зависимы от микробов. Они не понимали степени своей зависимости и не знали, почему скисание молока делало его лучше усвояемым и создавало йогурты и сыры, ценимые нами сегодня. Они не знали, что в их вареве из зерна высвобождались углеводы и сахара для последующей трансформации, создающей хлеб и пиво. Все эти основные продукты питания, наполняющие наши кухонные шкафы и имеющие решающее значение для нашего выживания, пришли к нам из глубокой древности. Точно так же мы часто не осознаем, насколько тонко наши пищеварительные системы настроены на пищу, вместе с которой мы эволюционировали, и как неловко иные современные диеты могут встраиваться в эту эволюцию[80].

Сельское хозяйство и медленно происходящие изменения диеты и особенностей пищеварения людей распространялись на восток от Плодородного полумесяца до Индии, где столкнулись с другой сельскохозяйственной революцией, основанной на одомашнивании риса и пряностей. Еще далее на востоке Китай пережил две сельскохозяйственные революции: одну на севере и одну на юге. Эти революции произошли примерно в то же время, что и в Плодородном полумесяце, или ранее, но даты одомашнивания в Китае точно не установлены из-за худшей сохранности артефактов и меньшей интенсивности исследований. Долину Желтой реки, где было одомашнено просо, часто называют «колыбелью китайской цивилизации», в этой долине также был одомашнен ряд сортов риса. В этом регионе происходило одомашнивание свиней, кур, крупного рогатого скота, груш, лимонов и апельсинов, распространившихся оттуда по всей Азии. Самое раннее известное одомашнивание птиц произошло в Северном Китае около 8000 г. до н. э., о чем нам известно из археологических исследований куриных костей[81].

Со временем связь между великими эпицентрами сельскохозяйственной революции – восточным средиземноморским регионом,