Философия как высшее удовольствие - Платон

наоборот, ту же идею надобно лишить всякого движения. Так как она изъята из числа вещей, имеющих утвердительные признаки; то ни свойства ее не могут быть перенесены на что-либо, ни в себе самой она не в состоянии изменяться. Посему эти два рода движения ей не принадлежат. Но не принадлежит ей также и третий род движения, состоящий в переиначении, ἀλλοιώσει; потому что, рассматриваемая в себе, без отношения к роду идей утвердительных, она не может отказаться от своей природы или перемениться в противное. Из всего этого ясно, что идея, ограниченная отрицательно, не имеет никакого движения, а потому покоится и как бы замкнута в самой себе. Но прежде было доказано, что она также и движется; следовательно, ей, по справедливости, надобно приписать как покой, так и движение.

¹²⁰ То есть погибать в своих прежних свойствах.

¹²¹ Теперь Парменид полагает, что у одного совершенно отнято τὸ εἶναι. В таком случае оно, очевидно, становится бесконечным.

¹²² Формула ἕν εἰ μὴ ἔστιν может иметь и такое значение: одно – сохраняющее коренную свою природу, не терпящее никакого свойства и ограничения, но совершенно чуждое сущности, то есть формы, условия, закона, отношения. Отсюда всякий заключит, что с единством, при таком его значении, произойдет почти то же, что случилось с ним в первой части Парменидова рассуждения; ибо одно, которого вовсе нет, ничем не отличается от того, которое полагаемо было выше как отдельное, само по себе, до соединения своего с сущностью. Это самое одно берет теперь Парменид как не существующее и из своего положения выводит следующие заключения: τὸ ἕν, совершенно отрешаемое от понятия бытия, никак не бывает, а потому и не рождается и не погибает, и движется и не движется, и не стоит и покоится, – вообще не имеет в себе ничего, что можно приписать вещам, причастным сущности, например: великости и малости, подобия и неподобия, формы и отношения к чему-либо. Поэтому оно не может быть ни понято умом, ни постигнуто чувствами, ни названо словом.

¹²³ Наконец философ спрашивает: если одно определяется только отрицательно и потому имеет лишь общую сущность, а признаков утвердительных не имеет, то что должно статься с τοῖς ἄλλοις, или с вещами телесными? – Отвечая на этот вопрос, он учит, что в таком случае вещам надобно приписать только некоторый вид и тень сущности; ибо, по уничтожении частных идей, в материи тел не может остаться ничего, кроме некоторой общей сущности, которая, без примет, характеризующих отдельные формы, есть нечто среднее между тем, что́ действительно существует, и тем, чего не существует. Это-то среднее у Платона, по-видимому, есть то, что означает он словом «являемость», φαίνεσθαι, или, иначе, словом «мнение», δόξα, под которым разумеется понятие неопределенное, в котором отдельных признаков вещи мы не замечаем. Прокл (Theol. Platon, cap. 1) говорит: πᾶν πλῆθος μετέχει πή τοῦ ἑνός· εἰ γὰρ μηδαμῇ μετέχοι, οὔτε τὸ ὃλον ἓν ἔσται, οὔθ᾽ ἕκαστον τῶν πολλῶν, ἐξ ὦν τὸ πλῆθος· ἀλλ᾽ ἔσται καί τι ἐκ τούτων πλῆθος, καὶ τοῦτο εἰς ἄπειρον, καὶ τῶν ἀπείρων τούτων ἕκαστον ἔσται πάλιν πλῆθος ἄπειρον. Эти слова мы приводим здесь в той мысли, что те πλήθη, хотя бы и присоединилась к ним общая сущность, остаются неизменными и принимают лишь некоторый вид сущности.

¹²⁴ Потому что и τὸ ἓν μὴ ὄν не лишено сущности.

¹²⁵ Ἄλλο и ἕτερον у Платона употребляются безразлично, как замечено к p. 143 B. Впрочем, τὸ ἕτερον резче выражает понятие различия, чем ἄλλο.

¹²⁶ Между той общей природой сущности, не отмеченной никакими положительными признаками, и материей тел, хотя бы за ней признавалось бытие, нельзя проводить различие; так как от не имеющего никаких признаков сущности отличать что-либо иное не мыслимо. Идея, ограниченная отрицательными признаками, несмотря на то, что ей приписывается бытие, не имеет в себе никакого содержания, есть ничто. Поэтому формы и образы чувственности не могут быть мыслимы как нечто имеющее к ней отношение, как отличное: ее бытию недостает именно определенных признаков, тогда как чувственная материя, по коренному ее свойству, является множеством. Итак, остается только одно: чтобы эти множества и массы телесной материи, приобщаясь лишь общего бытия, лишенного всех определенных признаков, сравнивались исключительно сами с собою и различались сами от себя.

¹²⁷ Ибо телесной материи, по ее природе, свойственно именно то, что она не имеет единства и как бы разделена на бесконечные массы. Как скоро одно не существует, – то есть поколику одному недостает положительных признаков, которыми достигается то, что материю тел мы вносим в определенные некоторые представления и чрез то получаем понятие о вещах.

¹²⁸ Так как τὸ εἶναι, присущее вещам, не имеет в настоящем случае тех определенных форм понятия, посредством которых отдельности как бы сводятся в одно, то виды тел первобытной своей бесконечности не теряют.

¹²⁹ Так как, то есть, не схвачена никакою определенною идеей.

¹³⁰ Потому что тела некоторым образом пребывают бесконечными и беспредельно делимыми, οὐκ ὄντος τοῦ ἑνός.

¹³¹ Те массы вещей, имея некоторую сущность, хотя и кажутся существующими, однако на самом деле лишены единства идей. Если одно чуждо признаков утвердительных, то οὐσία μετὰ τοῦ ἑνὸς не получает места и в τὰ ἄλλα.

¹³² Объяснив, что́ станется с прочим, как скоро одно взято будет в смысле бытия отрицательного, философ теперь учит, что вещи, рассматриваемые в отрешенном своем состоянии, когда τῷ ἑνὶ не приписывается никакой сущности, окажутся такими вещами, которые сами по себе не имеют никакой сущности. Парменид, очевидно, хочет опровергнуть тех, которые за материею тел, самою по себе, старались удержать силу и природу сущности. Он приходит к заключению, что, без познания идей, нельзя приписать телам ничего вроде известного, определенного состояния или свойств, чем только и условливается сущность.

¹³³ Парменид приводит два доказательства на то, что τἆλλα не могут представляться как ἓν καὶ πολλά. Во-первых, τἆλλα, говорит, не имеют никакого общения с тем, чего вовсе нет; во‑вторых, и τὶ τῶν μὴ ὄντων не может быть присуще τῷ τῶν ἄλλων. Для объяснения же последнего положения прибавляет: οὐδὲν γὰρ μέρος ἐστὶ τοῖς μὴ οὖσιν.

ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ: СОКРАТ, ПРОТАРХ и ФИЛЕБ.

Сокр. Смотри-ка, Протарх, что́ намерен ты теперь говорить за Филеба и против какого нашего^[1] положения хочешь спорить, если оно высказано не по твоим мыслям. Угодно ли, мы кратко представим мнения обеих сторон?

Прот. Без сомнения, угодно.

Сокр.