Философия как высшее удовольствие - Платон
92 Парменид помнит свое правило, по которому надобно исследовать не только какую-нибудь полагаемую вещь, но и противное этой вещи. Рассмотрев одно, он теперь приступает к рассмотрению отличного от одного, πρὸς τὸ ἓτερον, – что́, то есть, случится с ним, если предположить, что одно или соединено с сущностью, или отрешено от нее.
93 Надобно заметить, что τὰ ἄλλα, хотя выходят конечными по силе одного, однако ж этим именем никак не равняются с одним; ибо то одно имеет такую особенность, что есть одно в совершенстве, а τὰ ἄλλα, будучи по природе πλήθη, – многими до бесконечности, – хотя и оставляют бесконечность, однако ж не имеют самого существа идеи: они только принимают в ней участие и таким образом становятся μόρια – частицами, причастными единства. Если же так, то Платон, очевидно, приближался к мнению тех физиков, которые допускали многое; ибо материю тел от высшего начала истинной сущности отличал особенно тем, что она не имеет единства и заключает в себе множество. Материя тел, рассматриваемая сама по себе, не имеет истинной сущности, но приходит в общение с нею только так, что развивается и располагается по образцу идей.
94 Τὴν ἑτέραν φύσιν τοῦ εἴδους, т. е., τὸ εἶδος τῶν ἐτέρων, весь тот род их, который мы понимаем как отличный от одного. Вместо этого Парменид не без причины говорит: отличную природу того вида; ибо держится такой мысли, что даже самомалейшие частицы τῶν ἄλλων будут опять бесконечны, так как τὰ ἄλλα сами по себе не имеют никакого единства.
95 То есть когда каждая частица, бывшая сама по себе бесконечною и как бы расплывавшаяся на бесчисленные части, становится частью как часть целого и выходит конечною.
96 Из того, что одно и иное соединены некоторою общностью, Парменид выводит то, что иному, по природе бесконечному, становится присущ предел. Итак, τὰ ἄλλα, или вещи чувствопостигаемые, по словам Парменида, ограничиваются силою и природою τοῦ ἐνός ὄντος.
97 Здесь Парменид снова берет прежнее предположение, но так, что одно разумеет как бесконечное, в котором нет уже природы сущности; потому что ἓν εἰ ἔστιν теперь есть то же, что ἓν εἰ ἓν ἐστιν, так что глагол ἔστιν имеет значение только связи. А поколику τὸ ἓν без сущности становится вне всякой формы, предела, закона, отношения и условия, то следует, что и τοῖς ἄλλοις не принадлежат более свойства природы конечной. Отсюда видно, почему у иного отнимается теперь все, что прежде ему приписывалось.
98 Потому что понятие τῶν πολλῶν вытекает из сравнения с единицею или с целым и чуждо природы бесконечной, как объясняет это потом и сам Парменид.
99 Еще прежде установления этого исследования Парменид умно учил, что желающий рассмотреть что-нибудь в точности и в полноте не только должен видеть, что́ произойдет, если положено будет то или то, но и замечать, какие проистекут следствия в случае отрицания чего-либо. Это самое прилагает он теперь к вопросу об одном – старается, то есть, испытать, что́ произойдет относительно всего предмета исследования, если предположение – ἓν εἰ ἔστιν подвергнется отрицанию. Так как отрицание может быть двоякое – или абсолютное, когда сила и природа предмета отвергаются совершенно, или относительное, когда отрицанием что-нибудь только ограничивается, – то Парменид сперва спрашивает, что́ случится с одним, если оно будет отрицаемо относительно. Поэтому не быть теперь значит не иное что, как отличаться от чего-нибудь. С этим местом Платонова «Парменида» хорошо сравнить Sophist. p. 257 B sqq.
100 Мысль здесь та, что идея, только ограниченная отрицательными свойствами, очень отлична от той идеи, которая и сама отвергается, и обозначена отрицательными признаками.
101 Если, то есть, великость не есть то или это, если великость означается не тем или этим предикатом, если она отлична от того или этого. Посему Парменид прибавляет: δηλοῖ ὃτι ἕτερόν τι λέγει τὸ μὴ ὄν, но выражается несколько темно, потому что употребляет ту же формулу отрицания, какая употребляется и при отрицании абсолютном. Мы должны поэтому войти ближе в смысл его выражения и уяснить себе подлинное значение этой отрицательной формы. Кто говорит: εἰ μέγεθος μὴ ἔστιν, ἢ σμικρότης μὴ ἔστι, ἤ τι ἄλλο τῶν τοιούτων, тот выражает не что иное, как следующее: то, чего нет, отлично от этого иного. А смысл этого мнения, конечно, таков: кто великости или малости придает свойства отрицательные, тот полагает, что великость и малость отличны от чего-то, чему то самое, что у этих отрицается, приписать можно по справедливости. Это самое Парменид переносит на формулу ἕν εἰ μὴ ἔστιν, которою, во‑первых, означается то, что́ отлично от прочего, во‑вторых, указывается, что τὸ ἕν подлежит познанию человеческого ума; ибо так как одно, ограниченное свойствами отрицательными, отличается здесь от противного, то совершенно необходимо, чтобы оно, хотя и отрицается в своем бытии, было однако ж познаваемо. Это необходимо потому, что здесь надобно мыслить об одном не бесконечном, которое не терпит никакого условия и отношения, а скорее о конечном, поколику оно имеет τὴν θατέρου φύσιν, приписываемую в «Софисте», как известно, идеям.
102 Если, т. е., какую-нибудь идею мы описываем признаками отрицательными, то хотим, чтобы она отличалась от прочих, ограниченных положительно. Ведь когда, например, судим, что великость или малость не есть то или это, – этим означается у нас не более как то, что она от того или другого отлична.
103 Это потому, что идея, ограничиваемая чрез отрицание, этим самым формуется и становится предметом познания, а вместе с тем отличается и от других идей.
104 Из того, что идея, ограниченная чрез отрицание, отлична от прочих идей, Парменид заключает, что таким образом становятся приличными ей разные отношения и сближения. Идея, ограниченная отрицательно, имеет в самой себе различие, как скоро признается отличною от того рода идей, который принимается положительно. Это самое различие выражает философ разными местоимениями, полагаемыми в разных числах и падежах.
105 Если формула εἰ μὴ ἔστι значит иметь отрицательные предикаты, то не трудно понять, что εἶναι тут будет означать предикаты положительные. Посему смысл речи такой: когда τὸ ἓν возьмем как