Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

— Столп-с! Опора-с! На кого ж вы нас-с…

Молодой дьячок сбился с Псалтири, удивлённо уставился на соседа. Его коллега, что спал на лавке, приподнял шапку с лица, оценил ситуацию. Подумал, наверное, что привели какого-то юродивого, дабы тот исполнял роль плакальщиц. Убедился, что юродивый ему знаком, и опустил головной убор обратно, снова погрузившись в сон.

А вот Наум появлению Мухина точно не обрадовался. Денщик нахмурился, зыркнул на меня с осуждением, потом на соседа с негодованием. Взгляд у Наума был такой выразительный, что Никанор Ильич сбился на середине очередного рыдания. Следующий всхлип вышел у соседа на полтона тише, а ещё через один иссяк совсем. Стало понятно: настрадаться вдоволь Никанору Ильичу не дадут.

Наум, конечно, как и Агафья, выгнать неугодного старому графу помещика не сможет, но им и не надо. Они оба так пялились на Мухина, что тот, в поиске поддержки, начал тихонечко клониться на дьячка, стоявшего рядом с усопшим. Дьячок сделал крохотный шажок в сторону. Мухин тоже. При этом угол наклона Никанора Ильича стал ещё больше. Возникало ощущение, что он собирается прилечь служителю церкви на плечо.

Дьячок, не переставая читать, снова чуть сместился влево. Мухин, как загипнотизированный, сделал то же самое. Видимо, в этом доме сосед чувствовал себя спокойно исключительно рядом с тем, кого точно не выгонят. Но при этом Никанор Ильич даже и не думал уходить. Наоборот. Решительность его физиономии свидетельствовала о крепких намерениях во что бы то ни стало проводить графа.

Я понял: пора вмешаться, пока папенькины похороны не превратились в нечто крайне неприличное. Подхватил Мухина под локоток, оторвал его от дьячка и утащил в столовую.

Агафья, поджав губы, проследовала за нами. Почти сразу принесла чаю. Поставила чашку перед гостем с таким раздражением, что чай выплеснулся на блюдце. Мухин рассыпался в благодарностях и немедленно согласился — мол, так даже удобнее, с блюдца-то. Точно не обожжёшься.

На самом деле я, конечно, не только хотел убрать соседа подальше от папеньки, Наума и дьячка, но и намеревался порасспрашивать его обо всём, что этот слизень может знать. А он, несмотря на внешнюю придурковатость, явно любит пособирать всякую информацию, его совершенно не касающуюся.

— Утро нынче тёплое, — начал я разговор с нейтральной темы.

— Чудесное-с! — тут же затряс головой Никанор Ильич.

— Хотя к обеду, пожалуй, польёт.

— Непременно польёт-с! Я по колену чую.

— А может, и не польёт.

— Ни капли-с, — заверил Мухин без малейшей паузы на подумать. — Колено у меня, знаете, тоже не всегда угадывает.

М-да… С таким информатором дело может зайти в тупик. Однако я всё равно попробовал перевести беседу в нужное мне русло.

— Скажите, Никанор Ильич, а завод под Чернью большой?

— Огромный-с! — восторженно выдохнул Мухин. Потом, видимо, сообразил, что сам там ни разу не был, и осторожно добавил: — Или, может, средний-с.

Несколько секунд Никанор Ильич молчал, лихорадочно соображая, что бы ещё такое сказать, чтобы молодой граф видел в нём полезного человека, потом вдруг оживился.

— А немец-то-с! Тот, что с чертежами… Он ведь у Фрола дорогу под Чернь выспрашивал-с! Сам Фрол ему и растолковывал.

Вот это уже кое-что. Под Чернью варят сахар, значит, немец интересовался дорогой неспроста.

Мухин между тем отставил блюдце и вдруг заёрзал. Видно было, что человек собирается с духом.

— Ваше сиятельство… — начал он наконец, преданно глядя мне в глаза. — Не сочтите за дерзость-с. В такой день, конечно-с… Только ежели вы дело батюшкино продолжить изволите… Завод-с… Я бы-с…

Он запнулся, сглотнул и выпалил разом:

— Пятьсот рублей-с! Мои! Они ведь так и лежат-с. Пётр Николаевич не взяли. А вдруг вы-с…

Я задумчиво уставился на соседа.

Пятьсот рублей ассигнациями. Для постройки завода сумма смешная. Если только на гвозди. С другой стороны, мне понадобятся не только деньги. Компаньон может быть полезен в разных направлениях. Конечно, брать Мухина в полноценные партнёры точно не собираюсь, но некоторую выгоду с него поиметь, думаю, можно.

— Деньги ваши, Никанор Ильич, уж простите, погоды не сделают, — ответил я вполне честно. — Однако если хотите каким-то образом иметь отношение к будущему заводу, расскажите вот что. У меня во владениях находится небезызвестная вам пустошь. Очень она странная. Хочу понять, что с этой землёй не так. Нет ли у вас на примете человечка, который во всём этом разбирается?

— Как нету? Есть! Шурин-с! — Мухин даже привстал со стула. — Шурин мой! Он в земле первейший знаток-с! И в глине, и в камнях, и во всём, что там лежит-с!

Никанор Ильич начал вдохновенно рассказывать о родственнике, и вот что я смог выяснить буквально за пять минут. Шурин Никанора Ильича двадцать лет прослужил на Урале, на казённых заводах. По горной части. Чин у него имелся какой-то мудрёный, немецкий.

— Бергеш… бергеш… — Мухин запнулся, покраснел и махнул рукой. — Горный, в общем-с.

В отставке шурин уже лет пять и живёт у Мухиных. Вместе с камнями. Камни у него везде: в сундуках, на окнах, в шкафу вместо посуды.

— Супруга моя, сестрица его, плачет-с, — пожаловался Никанор Ильич. — В доме ступить некуда-с. Давеча в щах камень нашли-с. Он говорит — не его. А по глазам видать — его-с.

— Познакомите? — поинтересовался я, опять же небрежно, чтобы не выдать истинного интереса.

— Всенепременно-с! После похорон-с! — Мухин понизил голос. — Только вы, ваше сиятельство, с ним поосторожнее-с. Заговорит-с. Я один раз спросил, отчего булыжник серый. Три часа слушал-с. Много умных слов узнал, но отчего серый, так и не понял.

— Значит, после похорон всё обсудим, — подвёл я итог. — Устройте мне встречу с вашим шурином, а насчёт участия в строительстве завода мы с вами потом поговорим.

— Конечно! — Никанор Ильич приложил руку к груди. — Да я для вас… да я за вас…

Что именно за меня и для меня, я так и не понял: Мухина слишком распирало от нахлынувших чувств. Однако это неважно. Главное, что