Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

Пряников на секунду задумался. Видимо, представил, по какому поводу можем увидеться в четвёртый раз.

— Не приведи Господь, — искренне ответил он.

Аристарх Львович тем временем взлетел на крыльцо. Поклонился исправнику, Бутримову. Затем так же шустро спустился вниз, поклонился мне. И зашептал, не разгибаясь, куда-то в район моего пупка:

— Всё при мне-с. Как обещался-с.

После чего похлопал себя по груди. Под сюртуком громко, на весь двор, хрустнула бумага.

Пряников, который уже двинулся к дверям, остановился, медленно повернул голову.

Гиацинтов побледнел, выпрямился и, глядя Евсею Мартыновичу прямо в глаза, с надрывом всхлипнул. Видимо, для маскировки.

— Скорблю-с, — пояснил он.

— Вижу, — кивнул исправник.

— Потом, — тихо сказал я регистратору. — После похорон.

Аристарх Львович понимающе закивал, огляделся по сторонам, будто проверял, нет ли поблизости шпионов, и подмигнул мне.

Когда все гости наконец утолклись и собрались в одной комнате, явился отец Никодим. Пешком.

Шёл он неторопливо, с достоинством и остановками. Впереди шагал пономарь с крестом. Этот то и дело оглядывался, проверяя, не отстал ли батюшка, а батюшка, надо признать, отставал сильно. Позади семенил дьячок с кадилом и, судя по выражению лица, молился, чтобы отец Никодим вообще добрался до усопшего.

Литию служили в гостиной. Голос у отца Никодима был такой, что стёкла в рамах отзывались на каждый возглас мелким дребезжанием. Беда заключалась в том, что между возгласами батюшке требовалось дышать. Дышал он долго, со свистом, и паузы эти дьячок заполнял как умел. Пока отец Никодим набирал воздуху, тот успевал пропеть «Господи, помилуй» дважды. Иногда трижды. По количеству «помилуй» можно было с точностью судить о состоянии батюшкиных лёгких.

Ордена, которые недавно красовались на графском мундире, теперь лежали на бархатной подушке. Наум снял их сам, перед выносом, никого не спрашивая. Как выяснилось, в землю ордена не кладут. Их положено вернуть в казну. Вот так. Единственное имущество Петра Николаевича, которое не успели заложить, и то оказалось казённым.

Потом шестеро мужиков из столповских, явившихся сразу после появления отца Никодима, подняли гроб на плечи и понесли к выходу.

Впереди пономарь нёс крест. За ним ещё двое крестьян тащили крышку гроба. Агафья объяснила, что так положено.

Следом шёл Наум с подушкой. Строевым шагом, глядя строго перед собой. Ни на мужиков, ни на провожающих, ни на меня ни разу не посмотрел. За Наумом — отец Никодим с дьячком. За ними — гроб. За гробом — я.

Позади меня выстроились остальные.

Мухин, как дворянин, по всем правилам должен был идти впереди купеческого семейства. Это он понимал. Но Гордей Силыч так-то богаче всего уезда разом. Это Никанор Ильич понимал ещё лучше. Поэтому сначала он пристроился рядом со мной. Потом оглянулся на Бутримова, смутился и отступил ему за спину. Потом увидел Пряникова и отступил за спину исправнику. Потом сообразил, что идёт уже сильно позади купца, а это для потомственного дворянина вроде как неприлично, и начал пробираться обратно.

Так и метался всю дорогу. Туда-сюда. Будто никак не мог решить, что ему дороже: честь или не обидеть нужных людей.

Слева ко мне пристроился Гиацинтов. Как ближайший друг. Мухин минут через десять нашего шествия обнаружил, что место возле молодого графа занимает какой-то коллежский регистратор, и тут же забыл про Бутримова. Никанор Ильич в очередной раз рванул вперёд, пошёл рядом со мной, но справа. Со стороны, наверное, казалось, будто безутешного сына ведут под руки, чтобы не упал от горя.

Колокол на церкви ударил, когда мы вышли за ворота. Бил он медленно, с долгими промежутками. Вдоль дороги стояли столповские: мужики без шапок, бабы с ребятнёй. Крестились, вздыхали, утирали глаза. Некоторые, правда, смотрели не столько на гроб, сколько на меня. С живым, неподдельным интересом.

Остановок на пути до церкви случилось четыре. Агафья потом пояснила, что на перекрёстках положено служить литию. Перекрёсток между усадьбой и церковью я насчитал один. Остальные три остановки пришлись на те места, где у отца Никодима заканчивался воздух.

Сенька всю дорогу топал рядом с Дунькой. Каким образом он там оказался, если Дунька плелась в хвосте за Бутримовыми, а слуге полагалось идти за барином, — загадка. Подозреваю, Арсений тоже метался, как Мухин. Только делал это более грамотно и с другой целью.

Несколько раз Сенька открывал рот, набирал воздуху, собираясь что-то сказать симпатичной девице… и закрывал обратно.

У самых дверей церкви Дунька не выдержала.

— Чего ты всё рот разеваешь? — громким шёпотом поинтересовалась она. — Мух ловишь?

Про мух, видимо, у Бутримовых наболевшее.

Сенька не нашёлся что ответить. Впервые на моей памяти.

В церковь набилось, кажется, всё Столпово. Кто не поместился, толпились на паперти и заглядывали в двери поверх голов.

Внутри, не то что на дороге, порядок соблюдали строго: мужчины справа, женщины слева. Сенька, которого от Дуньки теперь отделяло приличное расстояние, откровенно маялся и страдал. Стоял он, как положено, лицом к алтарю. Только голову при этом свернул влево так, что, казалось, ещё немного — и она открутится совсем. Отец Никодим, обходя храм с кадилом, возле Сеньки задержался и окадил его отдельно. С особым тщанием. Тоже, наверное, заметил, что раб Божий Арсений молится куда-то не туда.

Варвара Гордеевна стояла между матерью и тёткой, прямая, со свечой в руке. Свеча понемногу оплывала и таяла. Купеческая дочка — нет.

Гиацинтов пристроился слева от меня и молился так, как, наверное, не молился даже о следующем чине. Истово, с поясными поклонами. На каждом поклоне под сюртуком у него хрустело.

На третьем хрусте отец Никодим сбился и покосился в нашу сторону. Пряников, стоявший у меня за спиной, на четвёртом перестал креститься. Склонил голову набок и начал прислушиваться.

Не поворачивая головы, я наступил Аристарху Львовичу на ногу. Регистратор понял правильно. Молиться не перестал, но кланяться начал вполовину. Хрустело теперь значительно меньше.

Под конец отец Никодим прочёл разрешительную молитву, свернул какой-то листок и вложил покойнику в руку. Насколько я разобрал, Петру