Тайное острие рапиры 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

За это пижонство я чуть не поплатился. Вдруг увидел своего соседа по скамейке, который резко вскинул руки, глядя мне за спину. Я отпрыгнул вбок, разворачиваясь в полете, и заметил острие рапиры, проткнувшее воздух в сантиметре от моего правого плеча, а, приземлившись, дагой отбил вторую, нацеленную в мою грудь. Это были спутники Жана де Фуа, лежавшего на боку на заснеженной брусчатке площади де Кок. Фехтовальщиками были посредственными и нападали, так сказать, плечом к плечу вместо того, чтобы зайти с боков. Я работал от защиты, отступая скрёстными шагами и отбиваясь и уклоняясь, пока тот, что слева, не сделал длинный, рискованный выпад со скольжением и нарвался на быстрый, короткий укол дагой в левый глаз. После чего в атаку перешел я. Третий противник попытался защищаться и контратаковать. При очередном его выпаде я сделал укол переводом, обведя своим клинком вражеский со стороны гарды и шагнув вперед. Проделав винтообразное движение, острие моей воткнулось в грудь соперника справа между нижними ребрами.

Отшагнув, я осмотрелся. На участке площади де Кок возле Нового храма, огражденном зеваками, которые молчали, уставившись на меня, как на сказочного героя, лежали три трупа. Желающих напасть больше не было. Я опять повернулся к карете, оказавшейся дальше, чем в первый раз, и отсалютовал рапирой, острие которой было в крови. Через пару секунд карета тронулась.

Я нашел на брусчатке площади непримятый, чистый снег, вытер им оба оружия, засунул их в ножны. После чего быстро зашагал в сторону ворот, за которыми в пригороде был трактир «Три стрелы». За моей спиной загомонили люди. Кто-то побежал в мою сторону. Я развернулся, вынимая рапиру. Это был мой сосед по скамейке.

— Шевалье, это я! Вы такой молодец! Раз-раз-раз — и всех троих! — выпалил он, остановившись.

— Спасал свою шкуру, — честно признался я, двинувшись дальше.

— Всё равно это было так здорово! Никогда такого не видел! — догнав меня. продолжил он восторгаться.

— Ты извини, мне пора уматывать из города, пока стража не появилась. Не хочется остаться без головы, — сказал я.

— Да этого графа никто не любил! Туда ему и дорога! — легкомысленно произнес он. — Если вдруг нужен будет хороший оружейник, найдите меня, Жака Шеро. Я живу на Мушкетной улице, делаю лучшие пистолеты. Вам изготовлю со скидкой.

— Если буду здесь, обязательно зайду, — пообещал я

В трактире еще не знали о дуэли возле Нового храма. Я приказал оседлать моих лошадей и потребовал счет.

— Уже уезжаете⁈ — удивился трактирщик.

— Мне сказали, что срочно нужны воины в городе Прива, — соврал я и добавил правду: — Там ждут нападение католиков.

Такие коктейли заходят легко. Получилось и на этот раз.

— Да, я слышал, что там готовятся к осаде, — сообщил он и пожелал: — Скачите туда, помогайте! Бог не допустит победы католиков!

Я знал, что допустит еще и как, но поскакал по дороге на восток, в Приву. Если будет погоня, пусть ищут в той стороне. На перекрестке поменял коня, повернул на север к городу Кагор. Восемь лет назад его захватила армия Людовика Тринадцатого. С тех пор там начинается территория католиков. Надо преодолеть всего семь с половиной лье (около двадцати пяти километров) — и можно будет расслабиться. Денек выдался нервный.

15

Сразу по возвращению в Париж я передал сообщение о выполнении задания через Этьена де Плаке. Отец Жозеф забил стрелку только через неделю. Он был в столице, о чем я точно знал от друга, но не спешил. Предполагаю, что ждал отчет из Монтобана о проделанной мной работе. Мы встретились на кладбище в воскресенье после мессы, которую монах-капуцин провел в церкви святого Павла. Была оттепель. На улицах, где нет брусчатки, каша из грязи и снега по колено, поэтому я приехал на коне и в ботфортах. Пришлось повозиться, снимая их перед разговором и обувая после. Мне показалось, что для Серого кардинала эта традиция является чем-то вроде детектора лжи: босым я говорю правду и только правду, даже когда вру безбожно.

— В Монтобане о тебе сложили песню. Об отважном гугеноте, который прибыл в их город, чтобы очистить его от обнаглевшего грешника и его свиты, и в неравном бою покарал всех троих, — сообщил отец Жозеф.

— Не совсем точно. Сперва одного, а потом еще двух. Все трое были посредственными фехтовальщиками, — уточнил я.

— Граф дю Флё считался первым бретёром Лангедока, — возразил он.

— Это льстецы постарались, — предположил я, — а Жан де Фуа поверил им и погиб.

— Да, лесть сгубила многих… — тоном прожженного философа молвил монах-капуцин.

Мы прошли молча метров двадцать по остаткам мокрого снега, который казался холоднее, чем сухой во время морозов. Протискиваясь между пальцами ног, казался липкой грязью. Время от времени я останавливался, чтобы стряхнуть его то с одной, то с другой ступни.

— Кардинал восхищен тобой. Приказал заплатить десять тысяч ливров. Они будут вычтены из твоего долга, — сообщил мой спутник. — Или хочешь часть получить наличными?

— Нет. Не люблю быть должником, — отказался я.

— Как тебе сеньория? — поинтересовался он, точно зная, что я был там.

— В хороших руках будет приносить тысяч пять-шесть в год, — ответил я.

— Ты разбираешься в сельском хозяйстве? — спросил он.

— Немного, — сказал я честно, если судить по меркам двадцать первого века.

— Так же немного, как в фехтовании⁈ — подколол Серый кардинал.

— Трудно сравнивать, — ушел я от ответа.

Поняв это, он больше ничего не спрашивал. Мы молча вернулись к месту встречи. Пока я обувался, резидент, попрощавшись, покинул место явки, по пути с любовью погладив шею моего коня, привязанного к деревцу возле склепа. Наверное, вспомнил, как гарцевал в молодости. Наверняка в родительской конюшне было несколько лошадей. Он променял их на возможность ходить босиком рядом с первыми людьми страны.

Сюзанна уже просчитала алгоритм между приходом гонцов, моими отлучками по утрам и появлением в семье денег, поэтому спросила:

— Заплатили?

— Да, — подтвердил я, — но вычли из долга за сеньорию.

— Много? — задала она следующий вопрос, чтобы, наверное, узнать, насколько ценен ее муж.

— Десять тысяч ливров, — ответил я.

— Десять тысяч⁈ — со смесью удивления и радости воскликнула она.

— Да. Почти по тысяче за каждый день отлучки, — посчитал я.