Хороший остров 3 - Александр Лиманский
— Всё, что тебе не понравится.
Олег посидел и подумал. Потом мягко отцепил от себя Свету и пересел к огню у навеса, поближе к Серёге и к Глебу, но не вплотную.
— Посижу, — буркнул он.
Глеб смерил его взглядом и хмыкнул. Потом лёг на бок прямо на гальку, подложив руку под голову, и закрыл глаза.
Я ушёл к щели.
Там у огня были Аня с Валерой. Аня держала на коленях острогу. Валера сидел на корточках лицом к кустам за ручьём, и лук лежал у него на бедре.
— Пришли глаза? — спросил я.
— Пришли только что, — тихо сказал Валера. — Всё серое, но видно. А ты сегодня, выходит, без глаз?
— Сегодня без глаз. Последние личинки тебе отдал.
— Вот они, — Валера кивнул в темноту. — Лежат за ручьём в траве, две головы над ней торчат. А одна лежит поодаль, там, куда я попал, и уже, похоже, не встаёт.
Я посмотрел, куда он показывал. Темнота и темнота.
Валера их видел, и меня это радовало: значит, личинки ушли куда надо.
Когда первое окно стало гаснуть, Валера съел следующую личинку. Я сидел рядом и молчал, чтобы не мешать ему слушать.
Ближе к полуночи у кустов зашевелились.
Глава 5
Валера медленно поднял лук. Я не видел ничего, но видел его лицо в отсвете огня: он смотрел, сощурившись, и губы у него беззвучно шевелились.
— Двое идут через камни к навесу, на кровь, — шепнул он.
Тетива щёлкнула. У самого круга в темноте кто-то коротко рыкнул и затих.
Валера, не опуская лука, взял вторую стрелу и выстрелил ещё раз. В траве завизжали и завозились. Потом стоны стали удаляться в сторону ручья.
— Одна лежит у самого камня, — доложил Валера. — Вторая уползла в кусты за ручьём с моей стрелой в боку, далеко не уйдёт.
— Утром посмотрим, — сказал я.
Аня перехватила острогу и шумно выдохнула.
— Ну вы даёте, мужики, — протянула она. — Андрей, ты бы ему эти свои личинки раньше отдал, например, вчера.
— Вчера я был дурак, — сказал я. — Сегодня умнею.
— Видно, что умнеешь, хоть и медленно, — поддела Аня.
Утром первым делом я пошёл к Серёге.
Инна сидела возле него так же, как вечером, только теперь у неё под глазами лежали тени. Жгут она с ноги не сняла: петля лежала на бедре свободно, и палку из-под узла никто не вынул. Ниже петли бедро было туго перебинтовано полосами ткани.
Я первым делом посмотрел на повязку. Она была сухая.
— Ослабила через час после заката, по часам, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Кровь уже не била, только сочилась. Видно, жила за этот час закрылась сгустком. Я набила рану тряпками и затянула сверху потуже. Женя светил, а Глеб держал. Нога тёплая.
— А если сгусток сорвётся?
— Тогда затянем жгут обратно, потому я его и не сняла, — она поправила палку под узлом. — Двигать его нельзя. Ночью при нём сидел Женя, и сегодня кто-нибудь посидит.
— А сам он?
— У него сильный жар, — она приложила ладонь Серёге ко лбу. — Рана грязная, звериная, и сколько они её тряпкой заматывали, неизвестно. Промыла, как смогла. Дальше от меня мало что зависит. Пить даю, он глотает.
Серёга лежал с закрытыми глазами и дышал часто. Губы у него обметало. Когда Инна поднесла ему ко рту миску, он сделал два глотка, не открывая глаз, и что-то пробормотал.
— Что? — наклонился я.
Он не повторил.
— Он так всю ночь бормочет, — сказала Инна. — Разобрать ничего нельзя.
Глеб уже не спал и от огня смотрел на нас. Олег сидел там же, где я его посадил вечером, с красными глазами. Сменить его, похоже, никто так и не пришёл, а сам он не ушёл.
— Олег, иди поспи, — сказал я.
— Сейчас, — пообещал Олег и не двинулся.
Валера с Женей уже сходили к камню у щели и приволокли к загону гиену. Стрела так и торчала у неё под лопаткой. Бурёнка в загоне повернула к ней голову и, фыркнув, отошла в дальний угол.
Лагерь собирался к огню. По утрам тут всегда решалось, кто куда идёт, и сегодня дел было много. С пробой гиены я обещал решить при всех. Диме я тоже кое-что обещал.
Только начать мне не дали.
Филипп вышел к огню и откашлялся, встав так, чтобы его все видели. Он стоял прямо, без опоры, и где-то успел застегнуть на все пуговицы рубашку. К этому разговору он, похоже, готовился.
— Я скажу коротко, пока все здесь, — сказал он. — У меня два пункта.
Народ притих. Даже Глеб, который до этого лениво ковырял щепкой в зубах, вынул её изо рта.
— Пункт первый, — продолжил Филипп. — На судне за людей отвечает экипаж. Это не моя выдумка, так написано во всех правилах. Крушение этого не отменяет: экипаж отвечает за пассажиров и после него, пока их не передадут на берегу властям. Властей здесь нет. Старший по должности из экипажа здесь я.
Он помолчал, чтобы все это усвоили.
— Пункт второй. Вчера вечером один человек решил за всех, что чужих надо пустить. Ночью они спали у нашего огня. Может, это и было правильно, но такие вещи надо решать всем вместе. Поднимем руки, кто за то, чтобы они оставались, и кто против, и пусть будет, как решит большинство.
— Правильно, — тут же подхватила Света. — Почему опять за нас всё решают?
— Я тоже за то, чтобы голосовать, — бросил Артём и оглянулся, кто ещё скажет.
Больше никто ничего не сказал. Олег сидел у навеса и молчал, хотя Света смотрела на него в упор.
Глеб переводил глаза с Филиппа на меня и обратно с таким лицом, с каким стоят у пивного ларька, когда двое мужиков ещё не решили, кто кому даст первый.
Я сидел и думал.
Спорить про власть мне сейчас было совсем некстати. Пока мы с Филиппом будем выяснять, кто тут главный, крыша на Кольце так и останется недокрытой, а Аня с Эдиком просидят у огня, вместо того чтобы идти по берегу. Да и спорить пришлось бы при Глебе, а Глебу, похоже, только того и надо.
Филипп ждал. Он хотел спора, и это было видно: он стоял с поднятым подбородком и сцепленными за спиной руками, как перед строем на палубе.
— Про старшего мы с тобой ещё поговорим, когда будет о чём, — сказал я. — А про этих двоих решено ещё вчера: спасаем всех, кто пришёл. Так было с каждым из нас, и с тобой тоже, Филипп. Глеб