Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Воронов резал аэродром карандашом на четыре участка и каждый называл вслух: северная стоянка, южная стоянка, заправочная, мастерские с ангарами. К вечеру по каждому были рассчитаны установки.
— Утром наблюдателю останется уточнить первые разрывы, — сказал он. — Дальше стреляем по расчёту. Даже если самолёт уйдёт, батарея не слепнет, а работает по таблице.
Вылет корректировщика согласовали с авиаторами заранее: время подъёма, курс, высота, полоса, вдоль которой ему ходить.
Тут и вылезла беда — бортовая станция СБ с батарейной сетью не работала. Разные волны, разное хозяйство, лётчики говорят со своими, артиллеристы со своими, и между ними — непроходимая стена.
Связисты пробовали до темноты. Потом Воронов оборвал:
— Не выйдет. Строим узел!
Узел получился такой: авиационная станция стоит и принимает донесения с СБ, при ней сидит артиллерийский офицер, слушает, переводит на язык поправок и передаёт мне… то есть Воронову — по телефону, полевой линией. Воронов командует расчётам. Четыре головы и два провода вместо одной рации.
Ночью это гоняли на людях. Говорить длинно запретили.
— Короче, — требовал Воронов, слушая репетицию. — Слово «пожалуйста» из эфира вон. Участок, знак, величина. Всё.
— Перелёт двести, — говорил лётчик-наблюдатель в трубку.
— Перелёт двести. Повторяю: перелёт двести, — отвечал артиллерист.
— Каждое число дважды, — сказал Воронов. — И тому, кто передаёт, и тому, кто принимает. Если число прозвучало один раз, его не было.
Рыбалко всё это записывал в книжку. Чуть позже все это войдет в мой отчет как бесценный боевой опыт.
Ночью состав вывели на выбранную ветку. Чертовски близко до позиций врага, но именно оттуда пушки доставали до Хетафе. Паровоз отцепили и отвели к переезду, но держали под парами: уходить придётся очень быстро.
Расчёты работали в темноте и почти без слов. Платформы заклинили тормозными башмаками, подбили дополнительные упоры, выложили у орудий ограниченный боезапас — только то, что понадобится, остальное осталось в вагонах под брезентом. Связисты тянули линию к командному пункту, наводчики по третьему разу сверяли заранее вынесенные ориентиры. Платформы обложили мешками с землей: от прямого попадания снаряда не защитит, но от осколков — да.
Воронов проверил установки заново и объявил порядок огня: первое орудие бьёт одиночными производя пристрелку, а беглый огонь батарея откроет только после подтверждённого накрытия, и ни секундой раньше.
— Раньше нельзя, — сказал он расчётам. — Ждать команды.
Рыбалко хоть и считался наблюдателем, тоже не стоял в стороне, расставляя охранение по обе стороны выемки, затем лично проверил пути отхода, не занят ли перегон чужим составом. Такая ситуация начисто отменяла бы всю нашу затею.
— Ветка чистая до самого узла, — доложил он. — Держат для нас, но недолго. Дальше я не хозяин.
— Ничего. Скоро отстреляемся, нас здесь уже не будет.
Я стоял на командном пункте рядом с Вороновым и в расчёт установок не лез ни разу. Хотя хотелось, врать не буду.
До операции оставались считанные минуты.
* * *
Перед рассветом над Хетафе стоял туман, серебряной росой оседавший на плоскостях.
Техники начали обычную утреннюю суету: снимали чехлы, скатывали их и складывали за хвостами, обтирали стёкла кабин, проверяли масло. Истребители стояли ровными рядами, крыло к крылу, — так плотно их ставили от ночных диверсантов и быстрее выпускали в воздух. Со стороны шоссе к северной стоянке подошли два бензозаправщика и встали у крайних машин; третий разворачивался у ангара, где над разобранным ФИАТом со вчерашнего дня возились мотористы.
Один за другим пробовали двигатели. Винты рвали туман, он расходился скрученными полосами, и по стоянке потянуло сладковатым бензиновым выхлопом.
Пилоты собрались у мастерских, курили и получали задания на день: два звена на прикрытие, одно — к фронту, остальным ждать. Кто-то надевал перчатки на ходу.
Советский самолёт заметили быстро, но сильного волнения он не вызвал. Большевики уже пытались бомбить Хетафе — бомбы легли далеко в стороне. Горизонтальный бомбардировщик был неспособен поразить даже такую огромную цель, как аэродром. А этот ' мартин-бомбер' шёл высоко, в стороне от поля и к аэродрому не сворачивал. Дежурный офицер посмотрел на него, посмотрел на часы и записал время. У русских есть и штурмовые группы, и бомбардировщики, но они ходят иначе и прилетают не по одному.
Кто-то из мотористов даже помахал ему перчаткой.
СБ прошёл своим курсом, лёг в широкий вираж километрах в четырёх и пошёл обратно.
* * *
— Наблюдатель докладывает, — сказал радист-корректировщик. — Машины на прежних местах. Повторяю: на прежних местах.
Воронов положил трубку на рычаг.
— Батарея, готовиться к пристрелке.
* * *
Первое орудие ударило одиночным на рассвете.
Я думал, что готов. Куда там! Грохнуло будь здоров, даром что французское старье. Встряхнуло землю под ногами, а внизу, на путях, платформу дёрнуло назад так, что упоры взвизгнули по рельсам.
— Проверить положение, — приказал Воронов.
Расчёт полез смотреть станину. Командир орудия читал вслух уровень, наводчик крутил, потом читал второй раз. Оказалось, платформа после первого выстрела просела, и всё надо было ставить и выверять заново.
Секунды шли и шли, а на путях всё ещё возились. Мы считали два выстрела в минуту с орудия. Получим полтора. И это если никто не собьётся.
Телефон захрипел, испанский голос сказал что-то мимо трубки, потом в трубку.
— Перелёт. Перелёт. Больше.
— Много больше или мало больше? — с досадой спросил Воронов. — Пусть даст в делениях!
Дали в делениях, но с задержкой: пока наблюдатель сказал в эфир, пока станция приняла, пока артиллерист у неё переписал и поднял трубку, пока трубку сняли у нас. Я держал часы перед глазами и видел, как стрелка отмахивает полторы минуты. Полторы минуты на одно число, чёрт бы их всех взял.
Первое орудие положило второй снаряд у самой кромки поля, и с самолёта пошли уже нормальные числа, дважды, как условились. А на третьей поправке связист их не повторил, а пересказал своими словами, и где-то между самолётом, авиационной станцией и нашим проводом направление вывернулось наизнанку.
Третий снаряд ушёл в противоположную сторону — не ближе к аэродрому, а дальше от него, за шоссе, в чистое поле, где не было ровным счётом ничего. Это я понял по лицу Воронова раньше, чем по докладу с самолёта.
— Отставить поправку.