Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Огонь дошёл до ближнего ФИАТа за несколько секунд, взялся за полотно на нижнем крыле, поднялся по стойкам к верхнему и сел на бак. От него занялся следующий, стоявший в полутора корпусах, и дальше уже никто ничего не тушил: к стоянке нельзя было подойти.
Метрах в двадцати от пожара запускали ещё одну машину. Двигатель схватил и заревел на полных, а пилот остался сидеть, потому что рулить было некуда: впереди горело, справа стояли чужие хвосты, сзади шли разрывы. Он держал ручку и не двигался. Техник влез к нему на крыло, чтобы вытащить силой, и успел взяться за борт кабины.
Их накрыло вместе, одним разрывом, и техника сбросило с крыла на землю по ту сторону.
Двигатель продолжал работать. Горящий самолёт стронулся с места, развернулся вокруг заклиненного колеса и ударил крылом соседнюю машину — не сильно, а так, будто прислонился, но этого хватило: полотно на ней занялось сразу. Пламя пошло дальше вдоль ряда, — следующим стоял тот, у которого с утра был снят капот.
* * *
Телефонист прижал трубку плечом и вдруг заговорил быстрее, чем полагается.
— С борта: истребитель. Один, идёт снизу сзади.
Ну вот и приехали. СБ на прямой уйдёт от ФИАТа, тут сомнений у меня не было, но уйдёт он отсюда, а ходить взад-вперёд вдоль аэродрома на одной высоте ему больше никто не даст.
Наблюдатель успел доложить что на северной стоянке горит несколько машин; южная накрыта и покрыта дымом; заправочная площадка в огне; часть самолётов растаскивают по краям поля. Потом голос в трубке пропал на середине числа, телефонист повторил вызов дважды и опустил руку.
— Нет борта. Товарищ Воронов, ничего нет, одна несущая частота!
Воронов даже не обернулся к аппарату.
— Нормально. Двадцать минут наблюдения — больше нам и не полагалось.
Теперь батарея била вслепую, что на войне обычно означало прекрасный способ распахать пустое поле. Спасало одно: участки были разбиты и посчитаны заранее, ещё позавчера, по снимкам, с привязкой к ориентирам.
Воронов провёл ладонью по планшету.
— Повторяем по обеим стоянкам. Потом один залп по мастерским. И уходим. Немедленно.
Рыбалко стоял у входа в блиндаж, в шинели нараспашку, и всё это время молчал.
— По неподвижной цели ещё можно, — сказал он. — Танки за это время уже сменили бы позицию.
— Потому и придётся, Павел Семёнович, учить армию передавать данные раз в пять быстрее.
Возразить никто не стал.
Другой на месте Воронова начал бы сейчас дёргать установки — авось куда-нибудь да лягут. Воронов не дёргал ничего. Он взял таблицу, составленную ночью, и повёл батарею по ней сверху вниз, участок за участком, будто наблюдатель по-прежнему висел над Хетафе и подтверждал каждый разрыв: северная, южная, мастерские и ещё раз по заправочной, где уже горело.
Между залпами было тихо и противно. Никто во всём Мадриде не мог сказать нам, попали мы или высыпали двенадцать снарядов в пустой угол поля; слышно было только скрип наводки да команды, повторяемые дважды.
* * *
Снаряд, лёгший у крайнего ангара, застал ремонтную бригаду за работой. Машина со снятым капотом стояла на козлах, двигатель был вывешен на треноге. Взрывом самолёт сбросило с козел и разломило по кабине; ещё две машины, стоявшие у стены ангара, получили осколки в моторы и плоскости.
На южной стоянке восемь человек тянули за хвост ФИАТ с пробитым баком — оттащить подальше от горящего соседа. Тянули руками, тягач в этот угол не проходил. Разрыв пришёлся в десяти шагах позади. Тех, кто был у хвоста, срезало сразу; двое уцелевших ползли к капониру, и один из них тащил за ремень третьего, уже мёртвого, и не знал об этом.
* * *
Батарея израсходовала уже под сотню снарядов. Цели не кончились — их там было ещё на полдня работы.
— Прекратить огонь, — сказал Воронов.
— Николай Николаевич?
— Мы уже полчаса показываем им, откуда стреляем. Скоро начнут отвечать.
Отвечать начали через семь минут. Фронт проходил близко, батареи врага нащупали огонь нашей батареи.
Первые разрывы встали далеко в стороне, за посадкой, — по площадям, наугад, кто-то у них работал по звуку и работал скверно. Потом легло ближе. Потом ещё ближе, и по выемке потянуло гарью и мелким щебнем.
Рыбалко работал молча и быстро. Ещё до первого разрыва он вызвал паровоз — тот уже шёл задним ходом от переезда. Путь впереди был чист: об этом он позаботился и, как выяснилось, не зря. Раненых грузили в легковые машины и отправляли, не дожидаясь состава. Двоих бойцов, потащивших было к платформе ящики с телефонным имуществом, он развернул одним чисто русским словом, которое испанцы на удивление сразу поняли.
Воронов пошёл вдоль платформ, сам проверил крепления, приказал снять затворы и прицелы с остальных орудий и снести в вагон, а расчёту третьей платформы велел готовить подрывной заряд под лафет: если её не вытащить, пушку он уничтожит сам. Французских 155-миллиметровых Шнейдеров у Республики ровно четыре. Терять их было нельзя…
Наконец, началась эвакуация. Расчёты торопливо сбрасывали упоры и вышибали тормозные башмаки бегом. Кто-то на второй платформе успел ещё скатать телефонный кабель, за что получил от Рыбалко в спину; кабель, впрочем, увёз.
И, конечно, ее заклинило. Третья платформа — осколками разбило тормозную площадку и повело сцепное устройство. Четверо возились с ним под обстрелом, лёжа, потому что стоять там было нельзя.
Рыбалко вынул часы и посмотрел на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время.
— Через три минуты уходим. Не сцепят — снимаем затвор и бросаем.
Впрочем, волнения были напрасны. Кувалдой, ломом и той самой ненормативной лексикой платформу сцепили на второй с чем-то минуте. Состав дёрнулся, пошёл — медленно, так что я успел трижды мысленно похоронить всю батарею. И когда последняя платформа выползла из выемки, у брошенных ящиков встал разрыв, а следом второй, точно по тому месту, где четверть часа назад стояло орудие.
Орудия мы вывезли. Четверо убитых, одиннадцать раненых. Платформа разбита, снаряды и телефонное имущество остались на позиции. Одна пушка после отхода ушла в ремонт.
И все же это была победа.
* * *
Днём на Хетафе сходил разведчик и отснял то, что осталось после пожара. Снимки принесли к вечеру, ещё сырые, и разложили на бильярдном столе в подвале.
Фашисткий аэродром на них выглядел скверно. М долго и въедливо Разбирали снимки: и вышло, что шесть машин сгорели или разрушены, пять тяжело