Решётка и клятва - Cinder

— Почему ты не сказал?

Тобиас подумал. Он правда подумал, я это видел, — и ответил честно, и от этого стало только хуже:

— Вы не спросили. Вы сказали — начнём с колодца.

И «Чутьё» тут мне ничем помочь не могло. Оно сказало мне про Тобиаса «этот — свой», и оно было право: Тобиас не соврал ни единым словом. Только чутьё всего лишь усиливает то, что я и так чувствую, а не подсказывает, о чём надо спросить. Это был мой провал, и ничей больше.

Вокруг ямы толпилось полфорта: копали пятнадцать, а смотрели все, потому что новый человек в первый день интереснее любого представления. И вот тут кто-то сзади негромко, но очень внятно сказал:

— Ну хоть колодец почистили. Будет теперь куда отходы сбрасывать.

Засмеялись не все, и это было даже обиднее, чем если бы засмеялись все, потому что засмеялись именно те, кто со мной сегодня работал.

Я обернулся, и, честное слово, обернулся с полностью готовым ответом — у меня их за день накопилось штук пять, и все хорошие, и все с той самой лёгкой иронией, за которой так удобно прятаться. И ни один не пригодился, потому что я посмотрел на эти лица и понял простую вещь: им не смешно. Им страшно. Они две недели живут в разваленном форте, у них кончилась вода в бочках, к ним привезли какого-то мальчишку с другого острова, и мальчишка первым делом целый день выгребал колодец, который до него уже выгребали.

— Завтра будем искать воду в другом месте, — сказал я. — Сегодня я не спросил, а надо было. Это моя вина.

И ушёл, потому что ничего лучше в голову не пришло.

Ливси нагнал меня уже у стены. Он весь день таскал с нами землю и ни разу не сказал ни слова про то, что это, кажется, не совсем работа младшего подмастерья, и сейчас у него в руках была палка. Обычная палка, и на ней свежие зарубки, много.

— Это что? — спросил я.

— Вёдра, — сказал он. — Я считал. Двести двадцать два ведра вынули, если по большим, и ещё немножко мелочи, я её отдельно ставил, вот с этого края.

— Зачем?

Он смутился так, будто я его поймал на чём-то стыдном.

— Ну а как иначе считать? — сказал он. — Я же… я цифры на бумаге не разбираю, Мастер. Совсем. Я палкой считаю, с порта ещё. Вы не думайте, я не перепутаю, я по зарубке всё помню, хоть через месяц спросите.

— Ливси.

— Да я понимаю, что глупо выглядит…

— Ливси, — сказал я. — Ты сегодня единственный человек в этом форте, который вообще что-то посчитал.

Он посмотрел на меня недоверчиво, потом на палку, потом опять на меня и ничего не ответил, но палку в костёр не бросил, а сунул за пояс.

Ужинали мы у бывшей кухни. Марта раздавала похлёбку и делала это с той спокойной властью, с какой распоряжаются люди, у которых в руках половник и двести восемь голодных ртов. Мне она налила такую же порцию, как всем, и я почему-то этому обрадовался.

— Воды нет, — сказала она мне, когда я подошёл за второй миской для Генри. — Вы уж как-нибудь, Мастер. У меня на завтра две бочки, и в одной уже дрянь плавает.

— Я знаю, — сказал я. — Сегодня не вышло.

— Да я не в укор. — Она вытерла руки о передник. — Я к тому, что раньше-то она сама шла.

Я замер с миской в руках.

— В смысле — сама?

— Ну сама, — сказала Марта, и было видно, что она не понимает, почему я вцепился. — Труба тут была. Вот прямо от стены шла и в корыто. Я ещё девкой сюда пришла, при старом капитане, — открываешь заслонку, она и течёт. Холодная, аж зубы ломит.

— И куда она делась?

— А кто ж её знает. Перестала. Лет шесть назад, что ли. Мужики покопали, сказали — засорилась, и бросили, стали из колодца брать. А потом и колодец высох.

— Труба откуда шла?

— Так вот оттуда, — она махнула половником куда-то в сторону обгорелого склада, спокойно, как показывают дорогу к соседям. — От стены. Мастер, у вас похлёбка стынет.

— Марта. А сейчас откуда носите?

— С ручья, — сказала она. — Полторы мили вверх по склону, и это если налегке. Мужики ходят через день, по две бочки на человека. Только он к концу сухого и так почти нитка, а нынче и вовсе. Недели через три там будет одна мокрая глина.

Вот тут я наконец понял, почему капитан сказал именно «без воды мне тут через месяц будет совершенно всё равно, что там с моей стеной», и почему сказал это так спокойно.

Я стоял с миской и очень старался не начать задавать ей вопросы прямо сейчас, потому что двор был полон людей, а у меня в голове разом встали в ряд три вещи: труба, идущая от стены, не бывает без того, кто её положил; вода в ней шла сама, а значит, откуда-то сверху или издалека; и засорилась она за годы до того, как в этом форте вообще что-то взорвалось.

Генри я нашёл на щебне западной стены. Он сидел и смотрел на море, и Сали сидел у него на колене нахохлившись — попугай весь день молчал и держался ближе к людям, и мне это не нравилось, но спрашивать его было бесполезно, он в такие дни отвечал невпопад.

— Ешь, — сказал я и отдал миску.

— Спасибо, Мастер. — Он взял и сразу спросил, не глядя на меня: — Сильно ругали?

— Никто меня не ругал.

— Значит, сильно, просто молча, — сказал он с полным пониманием дела, и я в очередной раз подумал, что мальчишка, выросший на улице, разбирается в людях лучше, чем я, и, наверное, это навсегда.

Мы посидели молча, и было слышно, как внизу, во дворе, кто-то смеётся, кто-то гремит посудой, а кто-то поёт без слов. Двести восемь человек устраивались на