Решётка и клятва - Cinder

— Покажешь хозяйство? — спросил я.

— Покажу, — сказал он. — Только сразу предупрежу, Мастер: хозяйства нет. Есть то, что от него осталось, и оно в двух местах, потому что одно место сгорело, а второе залило.

Мы пошли не спеша, потому что спешить было совершенно некуда. Сали полетел с нами: он любил орехи и зрелища, и второе тут точно намечалось. Он сел Тобиасу на плечо примерно через минуту знакомства, Тобиас на это никак не отреагировал, и попугай явно счёл это за приглашение.

— Сколько народу? — спросил он у Тобиаса деловито.

Тобиас скосил на него глаз.

— Двести восемь.

— Мало, — сказал Сали.

— Для чего мало?

— Для всего, — сказал попугай и больше объяснять не стал.

Форт при дневном свете оказался хуже, чем вечером, и это, в общем, нормально — вечером всё выглядит лучше, на то он и вечер. Северная стена стояла, восточная стояла наполовину, и половина эта держалась на честном слове и на трёх контрфорсах, которые кто-то сложил уже после взрыва, сложил старательно и неправильно. Западной не было вовсе — был вал щебня, поросший какой-то жёсткой травой, и в этом вале угадывалась линия, по которой стена когда-то стояла. Дозорная башня лежала поперёк двора, как упавшее дерево, и её никто не растащил на камень, потому что растащить её было нечем.

— Порох рвануло вот тут, — Тобиас показал куда-то себе под ноги, на почерневшее пятно у остатков склада. — А стена ушла туда. Странно ушла, если честно. Я, конечно, взрывов немного видел, но мне всё кажется, что она должна была лечь в другую сторону.

— Разберёмся, — сказал я, хотя разбираться в этом мне хотелось примерно так же, как лезть обратно в тюрьму Гордона.

— Под завалом человек, — добавил он ровно. — Достать нечем. Мы пробовали руками, получили три обвала, и после третьего капитан запретил там вообще что-либо трогать.

Я кивнул и записал это себе куда-то в затылок, в тот список, который у меня в последнее время рос быстрее всех остальных.

А потом был двор, и вот двор меня подкосил. Я всю дорогу на «Малышке» и весь вчерашний день честно держал в голове одну картинку: разбитая крепость, две сотни угрюмых мужиков с ножами, я посередине с чертежом. Картинка была неприятная, зато понятная, и вот на эту-то картинку никак не ложилось то, что во дворе сушилось бельё. Между двумя кольями была натянута верёвка, висели рубахи, в том числе и детская — маленькая, застиранная до серого. У бочки сидела женщина и чистила рыбу, рядом с ней на корточках сидел мальчишка лет шести и складывал из камешков что-то своё, важное. Чуть дальше по стенке ковылял старик.

— Тобиас, — сказал я осторожно. — А двести восемь — это, видимо, не только мужчины?

— Конечно нет, — сказал он. — Вы же не думали, что двести восемь человек — это двести восемь абордажников?

— Я, кажется, именно так и думал.

— Ну вот, — он даже не усмехнулся, просто отметил. — Сорок с чем-то мужчин, которые чего-то стоят в драке. Остальные — команда без корабля, старики, бабы, дети и шестеро таких, кто после той ночи вообще ни на что не годен. Капитан их не бросил. И теперь им всем нужна вода.

Женщину у бочки звали Марта, и она посмотрела на меня так, как смотрят на новую метлу: без надежды, но с интересом. Старика звали Хью, он был костоправ, и ещё он был единственный на весь форт, кто хоть что-то понимал в ранах, о чём сообщил мне сам и с явным неудовольствием.

— Показывайте, — сказал он вместо приветствия.

— Что показывать?

— Бок. Вы идёте, как человек, который бережёт правую сторону и думает, что этого не видно. Я в порту двадцать лет ставил на место чужие рёбра, у меня глаз злой. Показывайте.

Я показал. Хью потыкал вокруг корки пальцем — не в саму рану, а по краям, по-хозяйски, — и лицо у него сделалось скучное.

— Горячо, — сказал он. — Внутри копится. Дня через три-четыре придётся вскрывать, а вскрывать я буду ножом, потому что другого у меня нет, и зашивать буду ниткой, потому что жил не напасёшься. Лекарь бы дал мазь, и вы бы отделались испугом. Лекаря нет.

— А у вас есть кто-нибудь… ну, с даром? — спросил я, чувствуя, как глупо это звучит.

— У нас есть я, — сказал Хью. — Дар у меня один: я говорю людям правду про их кости. Не самый любимый дар в округе, но зато работает.

Он ушёл, а я остался стоять, и мне вдруг очень отчётливо захотелось в лавку Билли — в тесную, душную, пропахшую травами лавку, где старый пройдоха берёт с меня не деньгами, а чем-то другим, но берёт по-честному и лечит по-настоящему. До лавки Билли было двое суток морем. И Гордон.

К полудню я сел на перевёрнутую бочку посреди двора и занялся тем, чем ни разу в жизни не занимался: стал составлять опись людей.

Идея была простая и, как мне казалось, умная. Я Конструктор, у меня есть навык «Компоновка», пусть и первого уровня, и он честно помогает разложить детали так, чтобы они друг другу не мешали, а люди — тоже в каком-то смысле детали, двести восемь штук, и у каждой есть свойства, надо только узнать какие.

Я даже попробовал: сосредоточился, как на чертеже, и попросил Систему разложить мне всё это по местам.

«Навык „Компоновка“ применим к конструкциям и материалам. Указанный объект к перечисленным категориям не относится».

— Спасибо, — сказал я вслух. — Очень помогло.

Пришлось справляться разговорами и расспросами. И вот тут я узнал про людей больше, чем за весь предыдущий месяц.

Во-первых, никто не говорит правду про то, что умеет. Причём врут в обе стороны, и это зависит не от человека, а от того, что он думает про предстоящую работу. Рыжий малый по имени Тед сказал, что он кузнец. Кузнецом он не был, он полтора года подавал кузнецу и один раз сам сделал крюк. Зато угрюмый парень, который на вопрос «что умеешь» пожал плечами и