Решётка и клятва - Cinder

Я на это, каюсь, завис.

Он сидел на перевёрнутом ведре, разбирал спутанный конец и заодно, от нечего делать, вязал — и руки у него шли сами, без единой остановки, как ходят руки у человека, который делал это тысячу раз и ещё тысячу сделает.

А узлы были корабельные.

Вот тут меня и повело, если совсем честно. Я эти узлы знаю с другой стороны: я их разглядывал. У меня в прошлой жизни была книжка по такелажу, купленная на одну из первых зарплат, и в ней они выглядели как аккуратные значки с подписями, и я мог объяснить, какой из них держит, какой травит и какой развязывается под нагрузкой одной рукой, — а руками я не завязал ни одного, потому что вязать мне было нечего и не на чем.

Я попросил показать медленно. Он показал, недовольно, но показал. Потом показал ещё один, потом третий, и на третьем я честно сдался и сказал, что не понял.

— Тут не надо понимать, — сказал он. — Тут руки должны всё делать сами.

Он взял мою руку и провёл ею, как ведут руку ребёнка, пишущего букву, и показал, как вяжут те самые узлы, которые я видел только в книжке. И как же хорошо было наконец заняться чем-то корабельным.

Имени я у него, конечно, не спросил.

Во-вторых, все хотели к воде, и не потому, что вода — это важно, а потому, что копать в тени лучше, чем таскать камень на солнце. Когда я это понял, у меня список из сорока имён схлопнулся до пятнадцати, потому что остальные двадцать пять записались туда, куда полегче.

В-третьих, меня слушали — не уважали и не верили, а именно слушали, как слушают человека, за которым стоит капитан. И это было хуже всего, потому что я всё ждал, когда кто-нибудь скажет мне «а ты вообще кто такой», и был к этому готов, а никто не сказал, и я так и просидел до вечера с заготовленным ответом.

Плотники явились, когда солнце уже перевалило за середину. Их было двое, и они были ровно такие, как обещал Кезайя, только я, дурак, до последнего надеялся, что капитан преувеличил ради красного словца. Первым пришёл Кларк, и от него пахло так, что я сначала решил, что где-то опрокинули бочонок. Он был широкий, седеющий, с хорошими руками — я посмотрел на его руки раньше, чем на лицо, и руки мне понравились, они были рабочие. Второй, Ноа, пришёл следом, встал в двух шагах и молчал так основательно, что молчание было слышно.

— Кларк, — сказал я. — Ты с утра пьёшь или с вечера?

— С вечера, — сказал он спокойно. — С утра я работаю. До обеда. После обеда я вам не нужен, Мастер, и вы мне поверьте на слово, не проверяйте.

Честность была такая обезоруживающая, что я даже не нашёлся.

— Ноа?

— Я не полезу наверх, — сказал Ноа.

— Я пока не просил.

— Вы попросите, — сказал он. — Все просят. Я говорю сразу, чтобы потом не было разговора.

И оба посмотрели на меня: один мутно, второй исподлобья, — и оба явно ждали, что сейчас я скажу что-нибудь про дисциплину, про то, что в другом месте с ними бы разговаривали иначе, и вообще проявлю характер. Я подумал и не стал, потому что плотников у меня было двое на весь форт, а третьего взять негде, хоть переверни весь остров.

— Хорошо, — сказал я. — Кларк, работаешь до обеда. Ноа, наверх не лезешь. Это не поблажка, это условие, и я его запомнил.

Кларк хмыкнул, Ноа не среагировал вообще.

— А он всегда так? — спросил я у Кларка, кивнув на напарника.

— Не-е, — сказал Кларк с чувством. — Иногда он ещё и говорит.

— Я говорю, когда есть что, — отозвался Ноа.

— Вот, — Кларк развёл руками, будто предъявляя мне вещественное доказательство. — Три недели живём в одном бараке. Три фразы. Я их наизусть знаю.

— Четыре, — сказал Ноа.

Я стоял, смотрел на них и очень старался не рассмеяться, потому что смеяться в первый день над людьми, которых тебе дали работать, — это, кажется, самый короткий путь к тому, чтобы они тебя больше не слушали. Вышло, надо сказать, скверно: я всё-таки фыркнул, и Кларк посмотрел на меня с удовлетворением человека, который ровно на это и рассчитывал.

К колодцу мы вернулись после обеда, и вот тут я всё испортил. Колодец в форте был один, стоял он посреди двора, и знали про него все: засыпанный по самое кольцо щебнем, золой и тем, что натаскало туда с той ночи. Я велел раскапывать. Решением я это, честно говоря, даже не считал — капитан сказал начинать с колодца, колодец вот он, чего тут думать.

Тобиас работал вместе со всеми и ничего не говорил. Я мог спросить Систему и даже начал — поймал то самое знакомое ощущение, когда достаточно чуть потянуться, и придёт строчка с подсказкой, — и не стал, и не потому, что умный, а потому, что помнил, чем за это платят, а расплачиваться выносливостью в первый же рабочий день, когда на тебя смотрят двести восемь человек, мне показалось роскошью.

Копали мы весь день, до самой темноты, вынули столько, что края ямы обросли валом, и на глубине в полтора моих роста лопата пошла по чистому камню. Дно. Настоящее каменное дно колодца, вычищенное до последнего ведра.

Сухое.

Я стоял на краю, смотрел вниз и очень старался, чтобы лицо у меня было спокойное.

— Мастер, — сказал снизу Тед, который кузнец, — а нам это… дальше копать?

— Некуда, — сказал Тобиас.

Я обернулся к нему.

— Мы его копали, — сказал он ровно, без всякого злорадства. — На третий день после той ночи. Я сам тут стоял и сам считал вёдра.

— И?

— И вот так же. Тряхнуло сильно, Мастер. Он же не из ямы брал, он из трещины брал. Трещина и ушла.

Секунды три я очень