Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— И вы раскопали? — спросил я.

— С краю, палкой, — Аня пожала плечами. — Камень сразу и вылез. Дальше копать не стали: солнце садилось, а ты сказал вернуться до темноты.

— Правильно не стали, — сказал я. — К жабам в темноте я бы и сам не полез. А яма от нас никуда не денется, раз её так старательно заровняли.

Я прикинул, что получается. В яме под большим деревом камней было пять, а через день стало десять. Теперь на старом берегу кто-то вырыл новую яму и закопал её за собой.

Кто это мог быть? Зверь за собой не прибирает: он бросает яму как есть. Если человек, то зачем ему камни, которые на него даже не дрожат? А может, их никто не носит и они сами там появляются, а сравнивает кто-то другой.

Ответа у меня пока не было. Утром я уйду за стадом, и яма могла день подождать.

— Сам туда схожу, как руки освободятся, — пообещал я. — Завтра не выйдет, у нас стадо.

— Руки у тебя освободятся к пенсии, — хмыкнула Аня.

— Значит, к пенсии.

Эдик тем временем снял с плеча свёрток из листа лопуха, перетянутый травой, и протянул мне.

— А это на обратном пути, — сказал он. — Дерево гнилое попалось у тропы. Набрали, сколько влезло.

Я развернул край. Внутри еле шевелились тёмные личинки с чёрными головками.

Своих у меня не было со вчерашней ночи: последние я отдал Валере, когда ему нужно было видеть ночью. С тех пор в темноте я видел как все, то есть никак. Завтра мне ночевать в Кольце, и там глаза пригодятся.

— Спасибо, Эдик, — кивнул я. — Вовремя.

— Вовремя, — согласился Эдик. — Мы старались.

Свёрток я завязал обратно и сунул в карман, к кремням.

У огня зашевелились. Женя услышал про камень ещё с первых слов и теперь стоял за Аниной спиной, вытянув шею и всем видом стараясь не показать, как ему не терпится.

Подсказывать ему я не стал: он и так всё понял.

— Женя, — позвал я. — Обещал — держи, он твой.

Аня подняла камень вместе с тряпкой и через плечо протянула Жене. Тот бережно взял его обеими руками.

— Спасибо, — выдохнул он. — Я, честно говоря, не думал, что так быстро. То есть думал, но не сегодня.

— Колоть будешь при мне и подальше от людей, — предупредил я. — Для начала посмотрим, бьёт ли он сам по себе, без круга.

— Конечно, при тебе, — кивнул Женя. — Я и сам бы не стал… ну, один.

Он отошёл к своему месту у огня и сел, положив камень на колени, как Аня, только смотрел на него дольше. В темноте камень ровно светился.

— Всё, — сказал я Ане с Эдиком. — Идите к Рите, ешьте. Остальное после сверки.

— Филипп нас с обеда ждёт, — Аня кивнула в сторону навеса. — Он уже два раза вставал, с тех пор как мы пришли.

Я посмотрел туда. Филипп сидел на краю своего настила и глядел на нас.

Сверку я собрал прямо у общего огня, пока Аня с Эдиком ели. Отводить Филиппа в сторону не хотелось: он полдня ждал, чтобы его выслушали, и выслушать его при всех было честно.

Филипп подошёл и, сев на чурбак напротив меня, положил ладони на колени. Так он, наверное, садился на разборе после каждого рейса.

— Докладываю, — начал он. — Глеб и Сергей с лайнера, оба пассажиры, ехали вдвоём отдыхать. Каюта у них на четвёртой палубе, номер он не помнит, говорит, где-то в середине коридора. В ночь крушения они спали у себя и проснулись от удара. Дальше то же, что у всех: вспышка, а очнулись они уже на юге, там, где он показывал, и других людей не видели.

— Номер не помнит, — повторил я.

— Не помнит. Говорит, открывал карточкой, а на цифры не смотрел.

Аня перестала жевать и подняла голову от миски.

— На четвёртой? — переспросила она. — Филипп, на четвёртой пассажиров нет. Там наши живут, персонал. Я сама там жила, в конце коридора, у прачечной.

Филипп повернулся к ней всем корпусом.

— Я знаю, кто живёт на четвёртой палубе, — ровно сказал он. — Просто хотел, чтобы это сказали при всех.

— Сказали бы сразу, что я у вас за свидетеля, — поддела Аня. — Я бы хоть дожевала.

У огня стало тихо. Олег перестал ворошить угли и посмотрел на Глеба: тот сидел возле Серёги, рядом с Инной.

Глеб всё слышал. Он коротко и громко засмеялся и даже хлопнул себя по колену.

— Ну перепутал, — не вставая, отозвался он. — Командир, ты меня извини, я на этой посудине неделю прожил. Лифт да коридор, дверь как дверь. Четвёртая там или пятая, мне какая разница? Ночью, когда тряхнуло, мне вообще было не до номеров.

— Конечно, перепутал, — подхватила Света, а Олег и рот открыть не успел. — Человек на четвёртой живёт, а сам не знает, что там нет пассажиров. Очень удобно.

— Света, — буркнул Олег.

— А что Света? — огрызнулась она. — Филипп правильно говорит.

Филипп этого не говорил. Он сидел прямо и смотрел на меня: ждал, что я сейчас подойду к Глебу и при всех вытрясу из него, где он жил на самом деле.

Я прикинул, что из этого выйдет.

Глеб скажет, что перепутал, и будет стоять на этом до утра. Серёга без сознания, так что спросить его нельзя. Лагерь опять разделится: одни скажут, что я цепляюсь к Глебу, а он нёс больного, другие, что я покрываю вруна. А Глеб поймёт, что я за ним слежу, и станет осторожнее.

Палубу он мог и правда перепутать: я бы и сам не сразу вспомнил, на какой жил. Только «четвёртую» Глеб назвал сам, и за язык его никто не тянул. Номер каюты он забыл, зато палубу помнил твёрдо.

А может, жил он на четвёртой, только не пассажиром, и тогда непонятно, зачем врёт. Или Филипп так на него насел, что Глеб сказал первое, что пришло в голову.

Разбираться с этим сейчас было не время, а лишних ушей вокруг хватало.

— Перепутал так перепутал, — сказал я. — Филипп, пойдём, глянем загон. Там жердь ещё днём шаталась.

Филипп помолчал. Потом встал и, одёрнув рубашку, пошёл за мной.

У загона было темнее и тише. Бурёнка лежала у дальних жердей, а телёнок пристроился у неё под боком и дремал, уткнувшись носом в шерсть. Она, повернув к нам голову, посмотрела