Хороший остров 3 - Александр Лиманский

Жердь не шаталась, и Филипп это понял сразу.

— Ты не стал его спрашивать, — заговорил он первым.

— Не стал.

— Почему? Он солгал при всех. На судне за такое…

— На судне у тебя были списки, кто в какой каюте с каким билетом и кто где работает, — перебил я. — А у меня тут тридцать с лишним человек, и про половину я знаю только имя. Про Глеба я вообще ничего не знаю, кроме того, что он сам рассказал.

— Я не про списки, — возразил Филипп. — Я про то, что он тебе в лицо солгал, а ты это проглотил.

— Проглотил и запомнил, — ответил я. — Пусть думает, что ему сошло с рук, мне так удобнее.

Филипп помолчал. Из всего сказанного он, похоже, первым делом услышал всё-таки слово «списки».

— Марина с Ритой ведут учёт, кто где сейчас спит и чем занят, — объяснил я. — А мне нужно знать про каждого, где он был на лайнере: палуба и каюта, а если работал, то где и что умеет. И чтобы это сверялось, как ты сегодня сверил с Аней.

— Это судовая роль, — уточнил Филипп. — Почти.

— Пусть будет роль. Можешь?

— Я этим всю службу занимался, — ответил он спокойно, без всякой гордости. — Пассажиров, конечно, вёл не я, это у нас другой отдел. Но кого где расселяют и куда кого пускают в служебные помещения, я знаю наизусть.

— Вот и хорошо. Начни с новых, которых нашли у второго военного, а потом бери остальных. Глеба спрашивай как всех, без нажима: пусть рассказывает, а ты запоминай.

Филипп смотрел на телёнка. Я видел, что ему хочется что-то сказать и что это не про роль.

— А голосование? — спросил он. — И вопрос о старшем. Ты обещал.

— Обещал, — согласился я. — Поговорим. Только не сегодня ночью, у загона, пока у тебя Глеб на уме, а у меня стадо. Утром я ухожу за бурёнками, вернусь к вечеру. Тогда и поговорим, если захочешь.

— До завтра, — уточнил Филипп.

— До завтра. И вот что ещё: о чём мы тут говорили, — я кивнул на огонь, — им знать не нужно.

Филипп долго смотрел на меня, будто проверял, не шучу ли я, потом коротко кивнул.

Он ушёл первым. Я постоял у загона, глядя, как телёнок сопит, и пошёл следом.

Филипп уже сидел на своём настиле. Света подошла к нему и, наклонившись, что-то спросила, а он покачал головой и отвернувшись к навесу, лег.

Ночь я проспал сидя у Инниного огня, привалившись к стойке навеса правым плечом. Лечь не давала перевязь: на спине левое плечо сразу начинало ныть, а на правом боку я загораживал Инне Серёгу.

Разбудила меня Инна, когда встала: я почувствовал это, ещё не открыв глаз.

Небо над морем уже посерело. Огонь почти прогорел, и Инна стояла на коленях у Серёги, наклонившись к самому его лицу.

— Пить, — прохрипел Серёга.

Голос у него был сиплый и тихий. Он смотрел на Инну и, похоже, не понимал, кто она такая, но пить просил настойчиво.

— Сейчас, — Инна уже держала миску. — Голову не поднимай, я сама. Пей маленькими глотками, вот так, а теперь хватит, потом ещё дам.

Сделав несколько глотков, Серёга закашлялся и снова закрыл глаза. Инна приложила ладонь к его лбу и подержала.

— Жар меньше, хоть и ненамного, — не оборачиваясь, сказала она мне. — Андрей, иди сюда, посвети мне.

Я сел рядом и снял с огня головню, чтобы видно было ногу.

Повязка на бедре была сухая. Я тронул её пальцами сверху и сбоку, где обычно проступает первым, но и там ничего не было. Ступня у Серёги была тёплая и розовая, значит, кровь до неё доходила, а когда Инна коснулась пальцев, они шевельнулись.

Жгут, моя бывшая перевязь, так и лежал на бедре выше раны, ослабленный ещё позавчера вечером. Его не затягивали, только оставили на месте, чтобы успеть затянуть.

— Со вчерашнего утра сухо, и нога тёплая, — объяснила Инна. — Он пил и на минуту пришёл в себя. Я хочу совсем снять жгут.

— Боишься?

— Боюсь, — просто ответила она. — Если там сгусток держится еле-еле, он может сорваться от любого шевеления, жгут тут почти ни при чём. Только мне всё равно спокойнее, когда эта тряпка лежит на месте. А лежать ей там больше нельзя: она давит, кожа под ней уже мокнет.

Решать надо было сейчас, пока Серёга не начал ворочаться. Жгут лежал на ноге без надобности довольно долго, а это тоже плохо. Если кровь пойдёт, мы оба здесь, и одна рука у меня свободная.

— Снимай, — отозвался я. — Я держу ногу.

Положив головню на камень, я подсунул правую руку Серёге под колено и чуть приподнял ногу, чтобы она лежала выше сердца и не дёргалась. Инна осторожно, двумя пальцами развязала узел, будто боялась, что жгут за это укусит её, и потянула ткань из-под бедра.

Мы оба смотрели на повязку.

Ткань на ней оставалась светлой. Инна положила на неё ладонь и подержала.

— Сухо, — прошептала она. — Ещё подержи.

Я держал. Рука затекла, и плечо под перевязью напомнило о себе, но опускать ногу было рано. Серёга ровно дышал, иногда что-то бормоча, а повязка так и не потемнела.

— Опускай, — разрешила Инна. — Медленно.

Я опустил ногу на подстилку и убрал руку. Инна ещё раз потрогала повязку сверху и сбоку и выпрямилась.

— Кровь не идёт, — сказала она. — Теперь только ждать.

Она скатала жгут в комок и сунула себе за пояс.

— Постираю и подвяжу тебе руку заново, — добавила она. — Хватит ходить в этой тряпке, ты в ней похож на пугало.

— Пугало благодарит, — ответил я.

За Инниной спиной кто-то шевельнулся. Я поднял голову.

Олег спал, привалившись к стойке, как и я: смены он не дождался уже вторую ночь подряд. А за его плечом сидел Глеб с открытыми глазами и смотрел на ногу Серёги. Сколько он так сидел, я не знал, но на сонного он похож не был.

Глеб ничего не спросил. Когда я на него посмотрел, он кивнул мне, будто мы с ним только что сделали это вдвоём, и отвернулся.

У Димы на подстилке тоже завозились. Чебу выбрался у него из-под руки и, подняв голову, оглядел нас всеми четырьмя глазами. Большие глаза у него были мутные, а маленькие, сбоку от них, в сером свете было почти не разглядеть. Задержавшись взглядом на Серёге, он зевнул и уткнулся Диме в бок.

Инна села