Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— Чего боишься? — Насторожился воевода Ивангорода.

— Опасаюсь, Иван Фёдорович. Опасаюсь, что есть люди, замешанные во всем этом и желающие нам отомстить. Если шведы столько денег в Рес-публицию вложили. В Плещеева. То и людей у них своих много. А мы про них и не знаем ничего.

— Какой дурак будет оружие поднимать, когда в городе порядок казаки навели. — Усмехнулся Просовецкий. — Мы же их посечем. Да и купцы на нашей стороне. Им порядок нужен. И люди Хованского. — Склонил голову воеводе Ивангорода. — Да и прочие дворяне. Порядок всем нужен. Может только какому лиходею, чтобы пограбить, да уйти в ночи.

— Ты верно говоришь. Но оружие поднимать не надо. — Кивнул ему дьяк. — Факелы. Пожар страшнее всего. У нас же город торговый. Если погорит все, то силы не будет. А в пожаре вынести добычу, спастись, неразберихой прикрыться. Доносов — то вон сколько. — Он махнул головой на несколько стопок бумаг. — Несли бы еще, если бы не разогнал всех до утра. И утром еще принесут. Столько же, если не больше. Все на всех. А тут запалил, прикрылся и убег. А городу — то беда большая.

Повисла тишина. Идея пожара страшила всех. Огонь, уничтожающий город, товары, нажитое, дома, людей. Страшное дело.

— Так… А кому такое выгодно-то? — Нахмурился воевода. — Сам говоришь казаки, дворяне, купцы, поместный люд, считай все за нас. Я бы мог понять, если бы Просовецкого перекупили. — Глаза их встретились и как-то недобро уперлись друг в друга. — Нет, ты не думай. Я твоим людям верю. Но вас же наняли. И тебя и Лисовского. Поэтому такое можно было бы понять. Но ты с нами. Ты сам Плещеева хватал, не я. — Поднял руку в знак примирения Хованский. — Не пойму, кто может против нас встать. На торговой площади — то, на лобном месте как все орали. Плещеева требовали на кол сажать.

— Я бы посадил! — Рассмеялся казак, вроде бы успокоившись после неприятного укола в его адрес. — Глянул бы как он орет! Как корчится! На дыбе он знатно потел.

— Нахватался ты от Лисовского… — Зло процедил Хованский, зыркнул на атамана. Между ними явно все отчетливее росла пропасть непонимания и неуважения. И это Луговского пугало. Еще суток не прошло, а они уже подкалывают друг друга. День-два, собачиться начнут, а потом глядишь и резать. Не приведи господь.

— Да не. Причем тут этот упырь польский. Падаль. Сдох и славно. — С отвращением скривил лицо Просовецкий. Продолжил после паузы. — Но, никогда мне этот Плещеев не нравился. — Повел плечами пренебрежительно. — Хитрый больно, властолюбивый. Думает самый умный. С одними сговаривается против других, потом лжет третьим. Как уж вьется вечно. И чем выше залезает, тем гаже. Всех под собой топчет. Везде выгоду ищет. Еще в Тушино я ему рога пообломать хотел. Но тогда я еще мал был. Да не так удал! — Вновь рассмеялся. — Не так удал, как сейчас.

— Тушино ваше. — Хмыкнул Хованский.

Ему явно не нравился казак, его нравы, его слова и то, что у него самого человек примерно втрое меньше, чем у Просовецкого. Но тот видимо понимая разногласия, так же осознавал. Сейчас он получит с братами положенное и уйдет. А тут, пускай сами разбираются.

— Шведам нас запутать, а потом извести, вот мысль. Эта мысль основная. — Перевел их взаимные уколы в русло псковской политики Иван Леонтьевич. — Чтобы мы грызлись с Новгородом, друг с другом, силы тратили. А как совсем ослабнем, так по весне они придут на все готовое. Уплатят Лисовскому, чтобы он ушел и тебе, Андрей Захарович, уплатили бы. — Он сделала многозначительную паузу. — А теперь. Теперь -то не ослабнем. Вот и думаю. — Дьяк знал о чем говорит, нервничал, потел. — Поджечь могут.

— Шведы?

— Ну не сами, конечно. Мы же всех гостей похватали уже. Вроде всех. А тати ими купленные, как понять, кому проплатили, кого наняли? Это пытать, расспрашивать надо всех жильцов гостевого двора. Это времени сколько. А у нас уже ночь. Солнце зашло, считай.

— А пускай. — Нахмурился Хованский. — Пускай подожгут, а мы их тогда и порежем всех. Схватим и порежем. У нас силы много. Казаков целая тысяча, мои люди, дворяне собранные, купцы тоже встанут. Да все. Весь город поднимется от такого злодеяния отстоять дома и имущество.

— Толково. — Хмыкнул казак. — Подождем, как запалят и ударим туда всей силой. Жечь — то будут не весь город. А два-три очага. Верно?

Хованский не хотел соглашаться с Просовецким, но тут уж не поспоришь, кивнул.

Повисла тишина, и только дьяк где-то глубоко в душе радовался этой сказанной фразе.

Пару недель назад, затевая весь этот переворот, он пришел к очень опасной, но действенной идее. Люди могли забыть, не поверить, не понять. Кто за всем этим стоит? Ну была попытка женить вора на монахине. Смех, да и только. Ну схватили несколько человек, ну дурили с этим сенатом, играли, словно одурманенные какие-то. Римскими названиями величали друг друга. Так — то колдун проклятый все подстроил.

Какой?

Лисовский? Деметриус? Егорка из глубокого болота или какой-то там змий колдовской, полоз? В которого вся окрестность Новгорода верит. Любая зараза, на нее — то свалить проще пареной репы любую беду. Особенно! Если беда стороной обошла.

Осмыслить, что верхушка Пскова взяла денег у шведов, у их торговцев и аристократов, продала весь город с потрохами, сложно. Сегодня на лобном месте сказали, через неделю забыли. А как же сделать, чтобы на годы запомнили. И все это не повторилось. И чтобы тех, кто вытащил город из этого гиблого дела, от предательства уберег, запомнили?

Вопрос сложный!

Он один, Иван Леонтьевич Луговской, догадался. Да, по злобе своей копать начал, из корысти и мести. Но, к чему пришел? Он не имел доказательств. А сегодня уже получил признание. Узнал кто за всем стоит. И не жалел, что затеял все это. Отомстить хотел за обиду. А потом, чем больше копал и дивился, проснулось в нем что-то. Осознание, что здесь он своим стать может, а люди, что над ним стоят, сгинуть. Этот Плещеев и князь, тварь, дочку свою выше его сына поставивший, они шведам продадут город, и тогда ему вообще ничего не останется. Им,