Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Орлов приехал первым, за сорок минут, — это было в его правилах. Открыл ставни, проверил обе двери, поставил на плиту воду и сел за стол лицом ко входу.

Судоплатов пришёл секунда в секунду, в дорожном, с чемоданом. Чемодан поставил у стены так, чтобы видеть.

— Садитесь, — сказал Орлов. — Долго не будем. Всё, что вы привезли, я забираю сегодня и сегодня же отправляю. Вопрос у меня один, и он не служебный. С вами кто-нибудь говорил обо мне?

— Говорил.

Орлов кивнул, будто ждал именно этого.

— Кто?

— А это важно?

— Мне важно. — Он налил себе воды и не выпил. — Я двадцать лет делаю такую работу и знаю, чем она кончается для тех, кто её делает. У меня в Марселе жена и дочь, у дочери больные лёгкие. У меня есть деньги, до которых Москва не дотянется, и две книжки, по которым мы уедем в любой день. Я эти вещи не прятал! Я их выторговал и подписал у него на глазах. — Он посмотрел Судоплатову в лицо. — И теперь эти же самые бумаги будут читать как доказательство.

— Вероятно.

— Вы молодой человек. Вам сейчас кажется, что разница между мной и вами в том, что я подстраховался, а вы нет. Разницы нет. Через год-другой кто-нибудь так же придёт к вам, и у него будет такое же лицо.

Судоплатов молчал.

— Я не собираюсь бежать, — сказал Орлов. — Я хочу, чтобы вы это передали. Я не назову ни одной фамилии, никогда и никому, а люди, которых я вёл, останутся работать, даже если меня не станет. Передайте слово в слово.

— Передам.

— Вот и хорошо.

На плите зашумела вода. Орлов встал и пошёл её снимать — четыре шага, спиной, единственные за весь разговор, когда он никого не держал в поле зрения.

Судоплатов вынул наган из-под пиджака. Прибор был навёрнут ещё в поезде.

Орлов успел обернуться, не отпуская чайника.

Выстрел был один, в висок, почти в упор, и во дворе его не услышали: там гремела тележка водовоза, и на неё Судоплатов тоже рассчитывал.

Дальше он работал быстро. Свернул прибор и убрал в карман. Присел, вложил наган в ещё тёплую правую ладонь и прижал пальцы к рукояти и к спусковой скобе. Мексиканской полиции неоткуда было знать, из чего именно стрелял русский коммерсант в снятой на неделю квартире.

Пальто Орлова висело на спинке стула, револьвер лежал во внутреннем кармане слева. Судоплатов знал про него два года. Он вынул его и положил себе в чемодан: два ствола на одного покойника — это уже не самоубийство, а вопросы.

Придвинул к столу чемодан с валютой и двумя чужими паспортами. Часть бумаг сжёг в тазу на кухне, остальные оставил на столе — незаконченными, оборванными посреди страницы. Снял с плиты воду.

Через восемь минут он вышел во двор, а ещё через полчаса перешёл мост. Все мексиканские проблемы остались за спиной, а он был уже в США — в стране, где родилась фраза про шерифа и индейцев.

Мексиканские газеты пришли в Валенсию с опозданием на три недели. На первых полосах у всех была одна и та же фотография: причал в Тампико, цепь солдат, тело под полотнищем, из-под которого торчали ботинки, и рассыпанные по бетону причала апельсины.

Судоплатов сидел напротив, положив папку на колени. По ровному тёмному загару было видно, что последние две недели он провёл на палубе.

— Одиннадцать человек взяли в первые сутки, — доложил он. — К концу января отпустили всех. Исполнителей не нашли.

— Свидетели?

— Трое запомнили наших, которые переговаривались по-испански. Один уверяет, что слышал каталонский акцент.

— Ваш портфель нашли?

— Нашли. Угольный склад, шестнадцатого. Грузчики отнесли в полицию.

Я отложил газету.

— И что они обнаружили?

— Маузер «Астра». Номер спилен ещё в Валенсии.

Переводчица принесла текст первых выпусков газет. Мексиканцы объявили оружие испанским, и следствие с облегчением пошло по этому следу. Печать писала о мести фалангистов, которых подобная слава вполне устраивала. Троцкисты кричали, что убийство устроила Москва, однако доказательств у них не набралось ни на строчку.

Уже было известно, что по эмигрантским кругам разошлась ещё одна версия: старик слишком глубоко полез в испанские дела и кому-то в Барселоне перешёл дорогу. Версия легла на подготовленную почву и прижилась за неделю. А из Москвы пришло что товарищ Сталин, выслушав доклад, сказал, что у троцкистов началась своя грызня и что они там передушат друг друга сами. «Пауки в банке» — так и передали, дословно.

Взяв чистый лист, я ещё раз проверил все оставшиеся следы.

— Связь?

— Обрублена. Адреса в Париже и Марселе сожжены, с мексиканскими товарищами контактов больше нет и не будет. Прямой дороги к вам нет, Леонид Ильич. Операция закрыта.

Полминуты я приходил в себя. Бумаг, связывающих меня с исполнителями, не существовало: Орлов мертв, Старинов и Судоплатов будут молчать. Стариноваа видели в Валенсии десятки людей, но для них он был диверсантом, уехавшим на полигон. Судоплатова не встречал никто, кроме меня и Берзина. Полную картину знали только мы трое. О чем догадывался Берзин, я мог только гадать.

Потом постучал шифровальщик и подал бланк. Берзин передавал из Барселоны: захвачена телефонная станция, на улицах появились баррикады.

Я перевернул фотографию изображением вниз. Троцкий второй месяц лежал в мексиканской земле, а созданное им движение только теперь поднималось в Барселоне.

* * *

Наутро мне поступили более подробные сведения о мятеже в Барселоне. Нападавшие — в основном из анархистких колонн и троцкистов — захватили телефонную станцию на площади Каталонии, помещения двух партийных комитетов и склад на Пуэбло-Нуэво, где с осени лежали винтовки. К девяти утра встали трамваи — вагоновожатые отказались выезжать из парков. За одну ночь на Рамблас, Виа-Лайетана и у порта выросли баррикады из брусчатки и мешков с песком. Радиостанцию отбила охрана, а у Французского вокзала и Сантса расположились вооружённые группы, человек по сорок в каждой.

Вызвав машину, я поехал в штаб. Тут стоял дым коромыслом. Телефоны звонили не переставая, связист по третьему разу повторял в трубку одно и то же слово, потому что на другом конце его не разбирали, а от табачного дыма резало глаза. Берзин втыкал в план Барселоны красные флажки и на повышенных тонах общался с испанским