Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Из военного министерства приехал подполковник Аренас и с порога потребовал снять с мадридского фронта две бригады.
— Дайте мне регулярные части, и через двое суток в Барселоне будет порядок.
Берзин скептически посмотрел на меня.
— Через двое суток в Барселоне будет порядок, а под Мадридом будет дыра шириной в двенадцать километров, — ответил я. — Итальянцы стоят в Хетафе и ждут от вас именно такого подарка.
Аренас начал считать батальоны, предлагая ради трёх суток в Барселоне отдать итальянцам двенадцать километров пустого фронта.
Я приказал не паниковать. Судя по всему, смерть Троцкого заставила заговорщиков выступить преждевременно. У мятежа не было единого командования, поэтому общее наступление только сплотило бы группы, которые пока не желали даже разговаривать друг с другом. После армейского штурма рабочих кварталов поднялись бы соседние, и на следующий день пришлось бы брать весь город.
Донесения подтверждали, что требования мятежников не совпадают. Одни писали на стенах о мировой революции, другие защищали самоуправление и не собирались выходить за пределы своего квартала. Третьи требовали освободить арестованных в январе. Остальные взялись за винтовки после Тампико, решив, что Москва теперь передушит их всех и лучше погибнуть на улице.
В прежней истории Барселона поднялась в мае, успев подготовить склады, общий штаб и договориться о совместных действиях, и все равно республике удалось подавить мятеж. Здесь восстание началось на три месяца раньше, и у меня были все основания предполагать, что правительственные войска еще успешнее справятся с выступлением.
— Давайте действовать системно и по порядку, — предложил я. — Первым делом надо обеспечить охрану важных объектов: вокзалов, электростанций, радио и телеграфа. Вторым делом перерезать связь между мятежными районами, все линии, включая частные телефоны. Устроить блокпосты на всех выездах. Объявить срок добровольной сдачи, двадцать четыре часа, и ни часом больше. Рядовым, кто сдал винтовку в этот срок, — амнистия и домой. Кто не сдал, того давить поодиночке, квартал за кварталом, и без артиллерии.
Рамос, сидевший у окна, возразил, что амнистия станет подарком предателям, с которыми давно пора покончить разом.
— Расстреляйте их сегодня — и завтра у каждого убитого найдётся по три брата с винтовкой, — сказал я. — А во всех газетах Европы напишут, что Москва режет испанских рабочих. Напишут те самые, кто вам оружие продавать не хочет. И вы им это подтвердите за свой счёт!
Спорили ещё час, но исход определил захват телефонной станции. К полудню связь между главными очагами обороны оборвалась, после чего события пошли быстро. Отряд у Сантса почти в полном составе сложил оружие вечером, следом сдался порт. К утру третьего дня держались лишь два дома на Виа-Лайетана, а общего выступления не произошло ни в одном районе.
К концу недели мятеж закончился. Погибло около четырёхсот человек, втрое больше было ранено, два квартала выгорели дотла. Остановились заводы, где и прежде не хватало рабочих. Ненависть между левыми партиями достигла такой силы, что их людей уже нельзя было ставить рядом даже в карауле.
На этом я велел собрать итоговые донесения со всех участков и свести их в одну папку. Для меня испанская кампания подходила к концу. Надо было ехать домой, проталкивать испанский опыт в массы РККА.
* * *
Перед отъездом мы с Рыбалко набрали целую гору отчетов. Все материалы пришлось распределить по пяти папкам.
В папку «Танки» вошли отчёт Армана, разбор Сесеньи и материалы о машинах, сгоревших под Хетафе. Т-26 держался в бою, пока рядом шла пехота; стоило ей отстать, как в броню с двадцати шагов летели бутылки с бензином. Ремонтировать машину под огнём было невозможно, а эвакуировать подбитый танк нечем. Пока 45-мм пушки хватало, но через три года её возможностей уже окажется недостаточно.
В папке «Артиллерия» лежали материалы Воронова: звукометрическая разведка, боевой эпизод с обстрелом аэродрома, артиллерия на железнодорожных платформах и воздушная корректировка. Главным здесь было время. Поправка, переданная с самолёта через две инстанции, доходила до батареи, когда цель уже уходила. Заранее сделанные расчёты работали, проведённые во время боя неизменно запаздывали.
Папка «Связь» показывала, что радиостанции трёх родов войск работают в разных диапазонах и командир танковой роты не может самостоятельно вызвать ни артиллерийский огонь, ни самолёт. Требовались командирские станции с перекрывающимися диапазонами, короткие условные сигналы и единая координатная сетка.
В «Авиацию» вошли материалы о налётах СБ на аэродромы, боях И-15 над Мадридом и применении ТС-22 ночью. Сколько ни посылай горизонтальный бомбардировщик против точечной цели, толку не будет. Армии нужен корректировщик, способный держаться над полем боя и напрямую говорить с наземным штабом.
В папке «Тыл» были собраны сведения о горючем, боеприпасах, тягачах, ремонтных летучках и эвакуации. Республиканцы умели наступать двое суток, но не неделю: подвижного снабжения практически не существовало. Ценный урок для нас!
Сверху я положил три наглядных доказательства: карту Хетафе с нанесёнными участками артогня, фотографию сгоревших итальянских ФИАТов и лист радиообмена, в котором поправка «плюс двести» дошла до батареи как «плюс двадцать».
Вывод укладывался в одну мысль, которую я вынес на первый лист записки для Климента Ефремовича. Танковому соединению с самого начала требовались собственные мотопехота, подвижная артиллерия, связь, ремонтные подразделения и снабжение, а также прямой выход на авиацию. Все эти силы должны постоянно входить в его состав, поскольку без них соединение превращалось в колонну машин, способную доехать лишь до первого серьёзного препятствия.
Второй, более подробный экземпляр я подготовил для Рабочей группы по модернизации РККА. Прежде в кабинеты приходилось нести собственные воспоминания и расчёты. Теперь у меня были материалы, оплаченные человеческими жизнями, и отмахнуться от них как от фантазий гражданского партийца уже не удастся.
Стянуть чемодан ремнём удалось лишь с третьей попытки, после чего замок наконец закрылся.
* * *
После тёплой Валенсии московский двадцатиградусный мороз пробирал до костей. Пока я дошёл до машины, пальцы, державшие чемодан, онемели. Встречу в наркомате назначили на девять утра следующего дня, поэтому я ехал домой.
Мать открыла дверь и всплеснула руками.
— Лида, Лида! — крикнула она вглубь квартиры, принялась стаскивать с меня пальто и одновременно спрашивала, ел ли я сегодня и почему не дал телеграмму с дороги.
— Мама, дайте раздеться. Нельзя было телеграфировать. Не то время.
— Раздевайся, раздевайся. Худой какой! Чёрный весь…
Из комнаты вышла Лида, а следом, держась за её юбку, показалась Галочка.
Я не видел дочь с сентября. За пять месяцев она вытянулась и теперь макушкой доставала матери до пояса. Волосы были собраны в две короткие