Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Но подходить она не стала. Посмотрела на незнакомого, почерневшего от загара дядьку в военной форме и спряталась за Лиду.

— Галочка, это же папа, — сказала Лида, но дочь промолчала.

Присев на корточки, чтобы не нависать над ней, поманил ее:

— Галчонок. Малыш. Ты меня забыла?

Она на полшага вышла из-за юбки и принялась обстоятельно рассматривать меня снизу вверх, начиная с сапог. Голос она узнала раньше, чем лицо; это было видно.

— Папа, ты теперь насовсем?

Подняв её на руки я чуть не крякнул: тяжеленная стала! Галочка обхватила меня за шею и заговорила сразу и торопливо — про то, что у бабушки на кухне живёт кастрюля с крышкой и крышка сама прыгает, а на окне лёд, и на лёд можно дышать, и тогда получается дырка, а в дырку видно улицу и дядю с метлой.

Открыв прямо в прихожей чемодан, я начал раздавать подарки.

Куклу в красном платье с воланами Галочка приняла с восторгом. Кастаньеты она перевернула, потрясла и застучала ими так, что мать закрыла уши. Плитку шоколада мать тут же отобрала, пообещав дать после ужина один ломтик. Апельсин Галочка взяла обеими руками и покатила по полу, решив, что это мячик.

— Погоди.

Я ножом снял кожуру целой спиралью, и в прихожей разлился запах, от которого все замолчали. В февральской Москве так пахнуть не могло! Галочка сунула дольку в рот, сморщилась всем лицом и сразу протянула ладонь за второй.

Лиде я привёз шёлковый платок и складной веер, матери — вышитую испанскую шаль. Мать тут же надела подарок и пошла смотреться в зеркало. Лида развернула платок, приложила к плечу, затем аккуратно сложила.

— Спасибо, Лёня. Только соседям я это показывать не буду.

За ужином я узнал все новости. Галочка в январе болела, четыре дня температурила, но обошлось без осложнений. В Барвихе наконец подвели воду. В магазинах, по словам матери, стало хуже, чем осенью, и за маслом она теперь ходит на Полянку.

Лида продолжала работать в радиотехническом институте и разрывалась между лабораторией, где задерживалась до семи, ребёнком и свекровью.

— У нас с ноября новый начальник отдела, и он требует единый ряд, — она говорила про приёмники, а смотрела на мои руки. — Только приёмники под наши же передатчики не встают. Три диапазона, и ни один с другим не сходится.

Впервые за неделю я засмеялся. Та же проблема лежала у меня в папке «Связь».

— Валентина заходила раза три, — сказала Лида. — Галку от неё не оторвать, они в лошадки играют по часу. Про тебя спрашивала.

— И что ты?

— Что в командировке.

Между картошкой и чаем мать сообщила, что в доме второй раз за зиму сменили лифтёршу. Соседи с шестого съехали среди недели, после чего их квартиру заперли и опечатали. Об этом она говорила тем же голосом, что и о масле на Полянке.

— Ты похудел сильно, — Лида смотрела на меня дольше, чем нужно, чтобы это сказать. — И обветрился весь. И куришь вдвое больше…

— Там солнце. Даже зимой.

— Лёня. Вы под бомбёжками были?

— Бывало по-разному. Мама, дайте ещё картошки.

Мать пошла за картошкой, и в этот момент с кастрюли на кухне с грохотом слетела крышка. Я дёрнулся раньше, чем понял причину звука. Лида заметила это, но ничего не сказала.

Потом я показывал фотографии, правда не все: выбрал сгоревшие ФИАТы, площадь в Валенсии и детей у полевой кухни. Три конверта из чемодана остались нераспечатанными.

Потом Галочка притащила рисунок.

Там был дом с трубой, у дома стояли мама и бабушка — обе в треугольных платьях, — а в углу, над крышей, летел самолёт с большими окнами.

— А я где? — спросил я.

Она подумала секунду и ткнула пальцем в самолёт.

— Вот. Ты всё время улетаешь.

Ответить мне было нечем.

— Теперь побуду дома, — сказал я наконец. — Долго.

Лида услышала обещание, молча собрала со стола тарелки и унесла их на кухню.

Галочка уснула в обнимку с испанской куклой, подтянув её к самому подбородку. Кастаньеты она положила под подушку; я вытащил их и сунул в карман, чтобы утром они не грохотали на весь дом. Потом ещё посидел рядом на табурете, пока не затекла спина.

В соседней комнате у стены стоял чемодан с пятью папками — всего в четырёх шагах от кровати.

Ночью я спал так, как не доводилось засыпать с осени.

А утром надел форму, взял папки и поехал к Ворошилову.

* * *

В кабинете наркома обороны было холодно. Шторы задёрнули наполовину, настольная лампа горела, хотя на улице давно рассвело, а пепельница была полна. С краю стола лежали три закрытые папки; на верхней стоял штамп, которого я предпочёл бы не видеть.

Нарком принял меня быстро. Разложив свои материалы, я с жаром принялся доказывать основные тезисы общевойскового боя, прикладывая к каждому пример их боев под Мадридом:

— Климент Ефремович, начну с главного. Взаимодействие родов войск! Танк без пехоты живёт в бою до первого дома. Мы это оплатили под Сесеньей и под Хетафе. Значит, пехота должна ехать вместе с танками и с той же скоростью, а не догонять их пешком.

Ворошилов кивнул и посмотрел на телефон.

— Дальше. Соединению нужна своя артиллерия на тяге, а не приданная на день боя. Связь должна быть такая, чтобы командир роты вызвал огонь сам. Вот лист радиообмена: поправка «плюс двести» пришла на батарею как «плюс двадцать». Батарея отработала честно и положила снаряды по своим.

— Угу.

— Авиационный наблюдатель обязан говорить с наземным штабом напрямую, без двух перекладок. И тыл считается вместе с боевой задачей, иначе наступление кончается там, где кончается горючее в баках. Мы с Рыбалко все продумали: решается это обучением командного состава стрелковых частей, чтобы каждый мог вызвать огонь артиллерии. И еще надо наладить все виды связи между всеми родами войск. Радиосвязь в том числе…

Ворошилов слушал на удивление рассеянно. Взял фотографию сгоревших ФИАТов, подержал и положил на место, не спросив ни о броне, ни о потерях, ни об итальянцах. За время знакомства с ним я такого не встречал. Он почти не смотрел в бумаги: его внимание постоянно возвращалось к четвёртой, закрытой папке,