Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Я положил осечный патрон рядом с двумя стреляными гильзами.

— На капсюле отчётливый след бойка, — ответил я. — Прошу пока записать саму осечку, а причину оставить до исследования патрона.

— Полагаете, виноват капсюль? — спросил Лаврентьев.

— Полагаю, — ответил я. — Но одного предположения для журнала мало. Посмотрите: след похож на те, что остались после исправных выстрелов. Есть основание проверить патрон, прежде чем относить осечку к неисправности ружья.

Председатель сравнил следы и кивнул.

— Записать осечку, причину установить при исследовании, — распорядился полковник. — Патрон опечатать до осмотра.

Капитан при Карле проследил, как писарь внёс запись, и отошёл к своему рубежу.

Стрелок зарядил следующий патрон. Выстрел прошёл исправно.

К окончанию водяных испытаний из каждого ружья сделали по триста пятьдесят выстрелов. У Карле накопилось несколько остановок механизма, две смены иглы и шесть осечек боеприпасов. У моего ружья была одна осечка, причину которой ещё предстояло установить. Извлекатель и затвор работали исправно.

Вечером Лаврентьев принёс опечатанный патрон и разрешение председателя на исследование. При писаре капитан проверил печать и вскрыл пакет. Только после этого я приступил к осмотру.

В капсюле обнаружился дефект ударного состава. Я показал находку Лаврентьеву, и тот велел писарю дополнить запись: осечка боеприпаса. Даже из проверенного бочонка попадался брак. В Туле поставщики будут разные, и каждую новую партию придётся проверять отдельно.

Лаврентьев перечитал итоговые записи и улыбнулся.

— Триста пятьдесят выстрелов, а механизм ни разу не подвёл, — произнёс капитан. — Вот вам и тульский мастер! Всё за границей ищем, а своё ружьё рядом лучше держится.

— До конца испытаний ещё рано судить, ваше благородие, — ответил я. — Последняя серия впереди.

— Это верно, — согласился Лаврентьев. — Но пусть даже на вооружении остановятся на Карле, вашу работу уже есть за что продолжать.

— Для того и работаем, — улыбнулся и я. — Сегодня выберут Карле, а через несколько лет понадобится ружьё лучше. Хочу, чтобы к тому времени у нас было что предложить: и образец проверенный, и мастера, которые умеют его делать.

На следующий день председатель распорядился сделать перерыв до двадцать восьмого декабря. Часть членов комиссии уезжала по служебным делам, а оставшиеся должны были подготовить следующие испытания на сильном морозе.

Я присутствовал при закрытии журнала. Писарь пересчитал произведённые выстрелы, сверил записи по каждому рубежу и отдельно подвёл итоги остановок.

Напротив моей системы в графе остановок механизма стоял прочерк. У Карле — несколько заполненных строк с причинами задержек и временем, потраченным на их устранение.

На второй день Рождества арсенал выглядел непривычно пустым. Оба пресса стояли, горн давно погасили, а инструменты убрали в шкафы. За окнами время от времени звонили церковные колокола. Я уже успел позавтракать и теперь сидел возле верстака, просматривая оставленные писарем записи о последних испытаниях.

До продолжения стрельбы оставалось ещё два дня. Комиссия разъехалась по своим делам, поэтому делать мне было особенно нечего. Разве что ещё раз проверить записи о расходе патронов и забракованных гильзах. Впрочем, и это уже успели сделать без меня.

Возле двери по-прежнему дежурил жандарм. Второй находился в соседнем помещении, где устроился Аверкиев. Когда снаружи послышались голоса, я сначала решил, что привезли какие-нибудь бумаги из комиссии, но вскоре дверь открылась, и в мастерскую вошёл Голутвин. Следом появилась Лиза в тёмной шубке и меховой шапочке, с раскрасневшимися от мороза щеками. Она несла небольшой свёрток, а за ними солдат внёс длинный чехол с ружьём.

— Иван Тимофеевич! — воскликнул купец, снимая меховую шапку. — Насилу добрались. Тут у вас на каждом углу бумаги требуют. Я уж думал, до самого начальства придётся идти, чтобы тебя увидеть.

Из соседней комнаты вышел Аверкиев. Он посмотрел на гостей, затем на принесённые вещи:

— Свидание при мне. Передачу осмотрю.

— Как угодно, ваше благородие, — сразу согласился Голутвин. — Ничего запретного не привезли. Ружьё наше, тульское, да вещи домашние. Дочка ещё книжку купила.

Штабс-ротмистр велел положить всё на свободный верстак и принялся осматривать передачу. Чехол он раскрыл первым. Внутри лежало знакомое ружьё, которое мы готовили для генерала. Работу над ним ещё не закончили, и Голутвин, судя по всему, решил воспользоваться поездкой, чтобы доставить его мне.

— К Крещению обещано, — сообщил купец, заметив мой взгляд. — В книге за тобой записано. Я потому и привёз, чтобы потом не бегать с ним по всему Петербургу.

— За мной. Сделаю, — я кивнул на чехол. — Только прежде нужно закончить испытания. Сейчас комиссия меня никуда не отпустит.

— Я уж понял, — проворчал Голутвин. — Нам сказали, что ты тут чуть ли не всё время при ружьях находишься. Хорошо хоть сегодня свидание разрешили.

— Папенька, мы только вошли, а вы уже о работе, — Лиза посмотрела на отца, затем повернулась ко мне. — С Рождеством вас, Иван Тимофеевич. Мы вам из дома гостинцы привезли.

— И вас с праздником, Лизавета Афанасьевна, — я улыбнулся ей. — Спасибо, что приехали. Я уж думал, всё Рождество проведу над бумагами.

Аверкиев проверил оружие, заглянул в чехол и распорядился поставить его возле закрытого шкафа. Затем развязал свёрток, принесённый Лизой. Внутри оказались пироги в чистой холстине, шерстяные варежки и сложенный вчетверо листок бумаги.

— От Пелагеи, — пояснила Лиза. — Сама всё собирала. Велела передать, чтобы вы ели, пока пироги не зачерствели. А записку Дуня написала.

Я взял варежки. Связаны они были плотно, с отдельными отделениями для большого и указательного пальцев. Остальные три оставались вместе. Для работы с холодным железом получалось куда удобнее обычных рукавиц.

Листок развернул осторожно. На нём крупными печатными буквами было написано:

«ВАНЯ МЫ ЗДАРОВЫ ДУНЯ»

Я прочитал записку, потом ещё раз пробежал глазами неровные буквы. Сложил листок по прежним сгибам и бережно убрал за обшлаг.

— Передайте, что получил, — попросил я. — И что здесь меня кормят, так что ничего больше присылать не нужно.

— Я им напишу, — пообещала Лиза. — Пелагея очень просила узнать, здоровы ли вы.

— Здоров, — я улыбнулся, чтобы она не сомневалась. — Кормят здесь исправно, только домашним пирогам я всё равно рад. И с испытаниями пока хорошо: уже триста пятьдесят выстрелов. Песок и воду ружьё выдержало без единой остановки механизма.

— Ни одной поломки? — удивилась Лиза.

— Ни одной, — подтвердил я. — Но Пелагее напишите только, что я здоров и завтра надену её варежки. Про ружьё расскажу сам, когда вернусь.

— Сегодня же отправлю письмо в Тулу, — тихо пообещала Лиза. — Пусть не тревожатся за вас.

Голутвин тем временем отошёл к окну, посмотрел на жандарма возле двери и вернулся к столу. Он явно хотел спросить о чём-то ещё, но при Аверкиеве не сразу решался.

— Слушай, Иван Тимофеевич, — наконец начал купец. — Ты