Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

— Постараюсь выспаться, — пообещал я. — Чтобы при следующей встрече вам не пришлось снова меня отчитывать.

— Я запомню, Иван Тимофеевич, — сказала Лиза, чуть склонив голову. — При следующей встрече спрошу.

Вскоре Аверкиев сообщил, что время свидания закончилось. Голутвин забрал шапку, ещё раз напомнил мне о генеральском ружье и направился к двери. Лиза сложила пустой свёрток, проверила, не осталось ли чего на верстаке, и попрощалась, задержав на мне взгляд на пороге.

Когда гости ушли, я убрал копию акта и «Оружейный сборник» к своим бумагам. Примерил варежки. Указательный палец двигался свободно, остальные оставались в тепле. Записка Дуни по-прежнему лежала за обшлагом. Я поправил его, чтобы бумага не выскользнула, и вернулся к журналу испытаний.

Напротив моего ружья стояло: триста пятьдесят выстрелов, одна осечка капсюля, остановок механизма нет. Ниже оставалось место для последней серии.

Скоро обе системы вынесут на сильный мороз. Карле приготовили новые иглы. В моём затворе останется единственный извлекатель, под которым стояла моя подпись. Ему предстояло пройти ещё сто пятьдесят выстрелов без права на замену.

После них в журнале появится одна из двух записей: либо первая остановка моего механизма, либо:

«Пятьсот выстрелов. Задержек нет».

Я закрыл журнал. В Петербург меня привезли под конвоем отвечать на вопросы. Через два дня ответ должно было дать моё ружьё.

* * *

Вот что Дуня передала читателям:

После святочного перерыва на Волково поле мы приехали уже при свете. Мороз за последние дни заметно усилился, и даже через толстые подошвы сапог чувствовался холод. Возле входа в сарай висел термометр. Я взглянул на шкалу и обнаружил, что столбик опустился ниже минус двадцати градусов по Реомюру.

Оба ружья ещё с вечера оставили на полигоне, в неотапливаемом сарае. Дверь всю ночь охранял часовой, а ключ находился у дежурного офицера. Когда мы вошли, оружие лежало на прежних местах, возле каждого стоял опечатанный ящик с патронами. Лаврентьев проверил печати, после чего распорядился вынести оба образца на рубежи.

Голутвин уже ожидал возле стола комиссии. Купец приехал в дорогой шубе с меховым воротником и теперь переминался с ноги на ногу, время от времени поглядывая на солдат, которые готовили стрелковые места. Увидев меня, он поднял руку:

— Иван Тимофеевич! Ну и морозец у вас тут. В Туле, помнится, тоже холодало, но чтобы железо к рукавицам приставало, такого давно не припомню. Ты хоть варежки надел, что домашние прислали?

— Надел, Афанасий Петрович, — улыбнулся я. — Для этого испытания как раз подходят.

Я показал ему руку. Пелагеины варежки действительно оказались удобными. Указательный палец оставался свободным от остальных, поэтому можно было брать небольшие детали, не снимая их полностью.

— Афанасий Петрович, как вас на полигон пропустили? — спросил я.

— Как владельца мастерской, изготовившей образец, — ответил Голутвин. — В бумаге так и записано: система мастера Курбатова, изготовлена и представлена мастерской купца Голутвина. Ты за устройство отвечаешь, я — за двор, где его сделали. Вот обоих и допустили. Запамятовал, что ли?

— Помню, помню, Афанасий Петрович, — улыбнулся я. — Просто не ожидал вас в такую рань да на морозе.

Договорить мы не успели. Перед началом председатель подошёл к нашему столу:

— Курбатов, как готовили затвор к морозной пробе? Смазку меняли?

Ответить я не успел. Голутвин, стоявший рядом, сразу выступил вперёд.

— Как положено, ваше высокоблагородие, у меня мастера знают. Мы ведь не первый год оружейным делом занимаемся. Всё необходимое сделали ещё перед отправкой.

Полковник повернулся к нему:

— Я спросил мастера, Афанасий Петрович.

Голутвин поджал губы и отступил на прежнее место. Он принялся поправлять меховой воротник, делая вид, что замечание его нисколько не задело. Председатель снова посмотрел на меня.

— Затвор протёрт досуха, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Густую смазку сняли полностью. На таком морозе она загустеет и сама станет тормозить механизм. Тогда мы будем испытывать не затвор, а смазку.

— Без неё металл не начнёт заедать? — спросил председатель.

— Если детали подогнаны правильно, ста пятидесяти выстрелов чистые поверхности выдержат, — ответил я. — А если появятся задиры или затвор начнёт туго ходить, значит, неверно выбраны зазоры. Это уже недостаток механизма, и его следует записать. В строю солдату тёплого масла перед каждым выстрелом не дадут.

Председатель кивнул и направился к соседнему столу.

— А как готовили к морозу вашу винтовку? — спросил он капитана при Карле.

— Вычистили и смазали накануне вечером, ваше высокоблагородие, — ответил тот.

Стрелок несколько раз открыл и закрыл затвор. Рукоять шла туго, и капитан нахмурился, наблюдая за его движениями.

— К стрельбе готов, ваше благородие, — доложил унтер.

— Смазку оставляем, — сказал капитан, покосившись на меня. — Оружие готовили по принятому порядку. Менять его вслед за господином Курбатовым я оснований не вижу.

Председатель не стал усложнять капитану жизнь и принял его решение. Только велел писарю отметить состояние обоих механизмов перед началом серии.

Первым стрелял казённый унтер из моего ружья. Он вложил патрон, закрыл затвор и прицелился. После выстрела поднял рукоять, отвёл затвор назад, и стреляная гильза упала на снег.

— Нормально идёт, — сообщил он, поднимая её.

— Продолжайте до десятка, — распорядился Лаврентьев. — Потом осмотр.

На соседнем рубеже Карле тоже начала стрелять. Правда, её унтеру приходилось прикладывать заметно больше усилий при открывании затвора. Он действовал привычно, не дёргал рукоять, а уверенным движением доводил механизм до нужного положения. Первые выстрелы прошли без задержек.

После десятой попытки стрельбу остановили. Я взял своё ружьё, открыл затвор и осмотрел рабочие поверхности, затем проверил извлекатель. Утолщённое основание оставалось целым, крючок сохранил прежнюю форму, на зацепе не появилось ни сколов, ни заметного износа.

Особенно внимательно я проверил место перехода к основанию. Там, где прежний извлекатель сломался, новый металл оставался чистым.

— Можно продолжать, — сообщил я Лаврентьеву.

Он сделал отметку в журнале. На втором рубеже капитан при Карле тоже закончил осмотр. Смазка возле затвора загустела, однако механизм оставался исправным. Стрелок вернулся на место, и испытания продолжились.

В следующих сериях скорость стрельбы постепенно выросла. Мой затвор работал почти так же, как при обычной температуре. Стрелок не делал лишних движений, только после каждого десятка протягивал мне ружьё для проверки.

Карле тоже продолжала стрелять, хотя её унтер уже не пытался поддерживать прежние восемь выстрелов в минуту. На холоде затвор требовал больше усилий, а бумажные патроны приходилось брать осторожнее, чтобы не повредить их при заряжании.

После песка и воды морозная проба становилась ещё и проверкой