Тайное остриё рапиры 4 - Александр Васильевич Чернобровкин
— Не слышал о таком, — признался старший сын.
— Скоро услышишь, — заверил я.
— Научи меня составлять гороскопы, — в очередной раз попросил он.
— У тебя нет к этому дара, — в очередной раз отказал я. — Занимайся юриспруденцией. Она лучше кормит, чем гороскопы.
Не говорить же ему, откуда я все знаю. Люди легко верят в удивительную ложь и принимают за нее удивительную правду.
6
30
В Рождественские дни мы сходили в гости к Клоду де Лорану, съездили в карете на обед к Этьену де Плаке, Тимоти де Муре и Пьеру Эспозито, после чего приняли их всех у себя. Я решил, что на этом обязательный ритуал закончился, и предался рыбалке с лодки. Декабрь выдался теплый, Сена даже у берегов пока не обзавелась льдом. Рыба была сонная, брала плохо. Не столько наловлю, сколько намерзнусь. Никто не обращал внимания на мое браконьерство. Им бы мои проблемы…
Возвращаемся мы со слугой с рыбалки к дому. На дне лодки лежит пяток окуней, пара щук и атлантический лосось. На улице возле моего отеля вижу трех конных мушкетеров в красных казаках с белыми крестами, какие были у гвардейцев кардинала де Ришельё. Его сменщик сперва распустил охрану, не желая тратить на нее деньги, а потом нанял новую, человек тридцать всего. В прошлом году он разогнал и королевских мушкетеров. Типа ради экономии казенных денег, а на самом деле, чтобы убрать из дворца их влиятельного командира Жана де Тревиля, которому королева в возмещения морального ущерба присвоила на прощанье титул графа. Обычно так приезжают арестовывать знатного человека. Само собой, не за браконьерство и вряд ли за дуэль двухгодичной давности. Я подумал, что вчера пришили какого-то бедолагу, и потребовался достойный кандидат в убийцы.
— Если меня арестуют, не забудь незаметно принести кожаный мешочек с инструментами, — тихо напомнил я Бруно Шабролю.
У меня приготовлен дежурный набор отмычек на тот случай, если окажусь в тюрьме. Нет желания сидеть в камере, а если еще и приговорят к казни, то просто обязан сбежать, чтобы не разочаровать будущих читателей. Интерпола сейчас нет. Осяду в той же Португалии, помогу Жуану Четвертому отстаивать независимость от Испании.
Лодка ткнулась носом к берегу. Я спрыгнул на небольшое пятно недотаявшего снега, чтобы не пачкать сапоги, поднялся на дорогу. Конные мушкетеры развернули лошадей мордами в мою сторону. Смотрели спокойно. Если бы приехали арестовать, то напряглись бы, приготовились к сопротивлению.
Когда я приблизился, один из них, одетый богаче, задал вопрос:
— Барон де Нуазьель?
— Да, — признался я.
— Тебя вызывает первый министр, — проинформировал мушкетер.
— Зачем я потребовался? — поинтересовался я.
— Не знаю, — признался он. — Приказано передать его приказ и сопроводить.
— Ждите, — распорядился я, не предложив им зайти и обогреться.
Беду в свой дом впускаешь сам, поэтому я стараюсь не приглашать незнакомых или ненужных мне людей.
Обеспокоенная Сюзанна встретила меня на первом этаже:
— Зачем ты им нужен?
— Понятия не имею, — ответил я. — Скажи кучеру, пусть готовит карету.
Я поднялся к себе, переоделся в, так сказать, пасхальный кафтан синего цвета из дорогой шерстяной ткани, покрашенной индиго, зарядив в него пару небольших стальных спиц, из которых легко изготовить самые разные приспособления, сверху расшитую желтыми нитками перевязь со шпагой, переобулся, выбрал черный суконный плащ, подбитый белым песцом, и шапку из этого меха. На всякий случай захватил кошель с парой золотых монет и десятком серебряных разного номинала.
Когда я вышел во двор, кучер уже запрягал вторую лошадь в карету, а Бруно Шаброль стоял у открытых ворот, за которыми дожидались королевские мушкетеры. Мы поехали в бывший дворец Армана дю Плесси, подаренный им королю Людовику Тринадцатому. По слухам, именно в нем жили после возвращения в столицу первый министр Жюль Мазарен и королева Анна с наследником престола. В трудную минуту вспомнили сильного главного министра и спрятались под его сенью. Несмотря на грязь на улицах, прохожих было много. Они уступали дорогу трем мушкетерам, за которыми ехала карета, и бросали в спину им оскорбления. Кто-то даже стукнул палкой по карете. Народная любовь — она такая.
У входа во дворец тусовался десяток швейцарских гвардейцев, вооруженных мушкетами или алебардами, из личной охраны короля, но внутри дежурили гвардейцы кардинала, хотя раньше было наоборот. Командир горцев пять лет назад присоединился к заговору против Жюля Мазарена и был уволен. После этого доверие к его подчиненным резко снизилось. Теперь они были охраной за пределами дворца. У меня отобрали шпагу и повели на второй этаж. Впереди шел пожилой секретарь первого министра, худой и сутулый, в темно-красной ливрее, за ним я и замыкали шествие два гвардейца. В коридоре, в который свет попадал через высокие арочные окна до пола, стоял ядреный запах сладких духов. Такое впечатление, что ими помыли мраморные полы. Сперва секретарь заглянул в кабинет, который был рабочим при предыдущем владельце.
Там кто-то сказал:
— Он у королевы.
Мы пошли дальше по коридору. Секретарь заглянул в другое помещение, затем зашел в него, прикрыв дверь за собой, но вскоре открыл ее и пригласил меня:
— Заходите, барон.
Это была большая светлая комната с паркетным полом, надраенным до блеска. В дальнем ее конце полулежала на коричневом канапе без поручня с одной стороны и подложив под спину подушку с другой королева Анна. Ей сорок семь. Пухлая блондинка с набеленным и нарумяненным лицом, длинноватым носом и уже заметным вторым подбородком. В ушах сережки с крупными каплевидными жемчужинами сероватого цвета, а на шее бусы из более круглых и темных. Скорее всего, минералоиды из Центральной Америки. Азиатский жемчуг ярче, светлее и обычно ближе к круглой форме. Одета в довольно простенькое суконное черное платье с белой верхней частью с вырезом, открывавшим ключицы почти до плечевого сустава и при этом спереди неглубоким. От талии вниз и на рукавах длиной чуть ниже локтя были белые вертикальные полосы. В последнем случае заканчивались пышными кружевными буфами. Королева и в молодости была далеко не красавица, а сейчас и вовсе так себе. Надо быть южанином, чтобы полезть на такую.
Рядом стояло второе такое же канапе, на котором расположились, забравшись с ногами в черных башмачках два длинноволосых мальчика восьми и десяти лет. Если бы не красные пурпуэны до пояса, вышитые золотом, и не штанишки того же цвета и желтые чулки с красными стрелками, подвязанные под коленями белыми бантами, я решил бы, что это девочки. Между канапе стояла у стены женщина лет тридцати восьми, тоже полноватая и некрасивая. Судя по одежде, камеристка,