Решётка и клятва - Cinder

— А наверх лезть не надо будет? — уточнил он на всякий случай.

— Ноа, — сказал я. — Мы будем работать под землёй.

Он подумал и остался доволен — первый раз за всё время, что я его знаю.

Про солёную воду я объявил у кухни, при всех, приготовившись к чему угодно, и хуже всего прошло то, что никто не расстроился.

— Так солёной и помыться можно, — сказала Марта, не отрываясь от половника. — И посуду вымыть. Это мне полбочки в день, Мастер.

— Я думал, вы меня убьёте.

— Я вас убью, если вы её мне в котёл нальёте, — сказала Марта, и очередь засмеялась, и смеялись они над ней, а не надо мной, и это была самая приятная минута за весь день.

Я стоял и думал, что тот, кто воду носит, устроен практичнее того, кто её ищет.

А потом ко мне подсел Генри, и подсел он не сразу. Сначала походил, потом зачем-то поправил головню в костре, потом сел на бревно в двух шагах и молчал минут пять, и я уже понял, что сейчас будет разговор, к которому он готовился не один день.

— Мастер. Я хочу по-правильному.

— Что по-правильному?

— Ученичество. — Он смотрел в костёр. — Билли говорил, что есть обряд. Настоящий. Что мастер и подмастерье… ну, связываются. На всю жизнь. Я тогда не понял толком, а тут спросил у здешних, и один старик сказал, что видел такое, и что это правда бывает.

— Генри…

— Я не прошу сегодня, — быстро сказал он. — Я знаю, что тут ни Билли, никого. Я прошу только сказать: да или нет.

И поднял голову, и смотрел он так, что стало понятно: вопрос у него совсем не про обряд. Он сегодня полдня простоял у шахты с верёвкой. До этого он шёл через джунгли к человеку с одним глазом. До этого он торговался за меня в подземном квартале и пообещал за меня то, чего я не могу ни измерить, ни вернуть. И всё это он делал, будучи неизвестно кем — просто мальчишкой, который ходит за мной.

А я в этот момент думал про цифру в углу зрения и про то, что до сих пор не знаю, что будет, когда она кончится. И что связь, судя по всему, идёт в обе стороны. И что человек с такими долгами и таким сроком не имеет права привязывать к себе кого бы то ни было.

— Не сейчас, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, сколько я тут проживу. И не буду привязывать тебя к покойнику.

Пока эта фраза была у меня в голове, она мне даже нравилась, а вслух прозвучала мерзко.

— Ага, — сказал Генри. — Понял.

Он встал и пошёл к воротам, и я его не окликнул: ничего, что не сделало бы хуже, я не придумал. Он не обиделся — я знаю, как он обижается, он тогда начинает говорить вежливо и много. Он именно что понял, и понял не то, что я сказал, а то, что я опять решил за него, ничего не спросив.

Ночью я лежал под парусиной и раскладывал по местам всё, что у меня появилось за этот день.

Под фортом галерея, сложенная теми, чьё клеймо лежит у меня в кармане. Вода в ней солёная: шесть лет назад кто-то вынул задвижку и оставил сброс открытым морю, а саму галерею заложил насухо и завалил сверху шахту. Погреб рванул в двадцати шагах от этого места и много позже. Каменная задвижка не ушла из паза сама — её, судя по всему, кто-то унёс на руках.

Система на всё это отвечает одной строчкой, из которой следует, что меня тут не ждали.

И впервые за всё время в этом мире у меня было не задание, не долг и не срок, а вопрос, на который я хотел получить ответ для себя.

Правда, ответ этот лежал за пятью шагами чужой кладки, под просевшим сводом, и спешить к нему мне было категорически нельзя. А на камнях в бухте лежал чужой бриг, про который я весь день старательно не вспоминал и которому было совершенно всё равно, вспоминаю я о нём или нет.