Решётка и клятва - Cinder

Я объяснил это на утреннем разводе так подробно, как умел, с разгрузкой и очерёдностью, а форт услышал совсем другое.

— Так вы Финна доставать будете? — спросил кто-то из задних рядов, и двор сразу стал очень тихим.

Я не понял, о ком речь. Тобиас оттащил меня в сторону и объяснил уже на ходу, пока мы шли к завалу.

— Пороховщик наш, — сказал он. — Он в ту ночь был в погребе. Он там всегда был, он там жил больше, чем в бараке.

— И что говорят?

— А что тут скажешь. — Тобиас пожал плечами. — Говорят, напился и уронил фонарь. С той самой ночи и говорят.

— Кто-нибудь видел?

— Мастер, — сказал он терпеливо, — там видеть было некому. Все, кто рядом стоял, лежат теперь у восточной стены.

Он помолчал и добавил, уже другим голосом:

— У него жена осталась. Бет. И пацан.

— Который у бочки сидит?

— Тим. Шесть лет ему.

Я вспомнил, как в первый день посмотрел на этого мальчишку целую минуту и пошёл дальше, и как потом полторы недели никто мне про них не сказал ни слова, а я, дурак, решил, что это потому, что рассказывать нечего.

Разбирали три дня, и это была отвратительная работа. Мокрый горелый камень скользит, сажа лезет в глаза, и всё время приходится останавливаться и передумывать: завал — не куча. Завал — это конструкция, просто сложенная случайно, и он тоже держит сам себя, и он тоже поедет, если вынуть не то. Я ползал по нему сверху с верёвкой и размечал очередь, а Хью стоял внизу и молчал — сегодня было можно, руками я не работал.

Генри лазил со мной. Я его не звал, он просто оказался наверху раньше меня, а согнать его оттуда можно было только силой, и силы у меня не было. К тому же он был легче всех, кого я мог туда пустить, и это, к сожалению, был аргумент.

Сали за все три дня не сказал ни слова. Он сидел на обломке балки, смотрел, как мы ковыряемся, и молчал так основательно, что Генри начал поглядывать на него снизу вверх, будто ждал, что птица наконец объяснит, что не так.

Галерею я нашёл на второй день, и нашёл не глазами, а по воде: после ночного дождя лужа на просевшем пятне не стояла, а утекала, и утекала полосой.

А на третий день мы дошли до погреба. Он был вырублен в скале и перекрыт каменной плитой, и плиту не сорвало — её приподняло и уронило обратно набок: взрыв ушёл не вверх, а вбок и вниз. Дверь лежала рядом: окованная створка, обугленная, с выгоревшим деревом, но с целыми полосами и целой петельной частью.

И на створке был засов.

Я сел на корточки и минут десять его рассматривал, и чем дольше рассматривал, тем меньше мне это нравилось. Засов был наружный — обычная кованая полоса, ходящая в двух скобах, с петлёй под замок. Он был задвинут. Полоса стояла в запертом положении, и в петле висел замок, сгоревший, но целый и запертый.

— Тобиас. Иди сюда.

Он подошёл, посмотрел и сразу сказал:

— Могло захлопнуться.

— Не могло.

— Мастер, там рвануло так, что башню положило. Дверь вышибло, она упала, засов от удара мог сам…

— Тобиас. — Я взял его за рукав и подтащил ближе, потому что мне надо было, чтобы он смотрел туда же, куда я. — Засов задвинут. Не сорван, не погнут, не вырван с мясом — задвинут до упора, ровно. И в нём висит замок. Замок не захлопывается от взрыва, замок кто-то навесил и провернул, и стоял при этом снаружи, потому что изнутри до этой петли дотянуться нечем, дверь сплошная.

Он молчал так долго, что я успел пожалеть обо всём сказанном, и всё-таки продолжил — меня несло и остановиться я не мог.

— И ещё. Смотри, как лежит плита. Её приподняло и уронило, а чтобы так получилось, порох должен был стоять не посреди погреба, а вот тут, у дальней стены, в углу, и стоять кучей. Я в порохе не понимаю ничего, поэтому скажи мне сам: он его так держал?

Тобиас посмотрел туда, куда я показывал, и посмотрел долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Бочками держал. Врозь и от стен. Он много чего делал дурно, Мастер, но не это.

Тобиас замолчал и смотрел куда-то мимо меня, и я обернулся.

За нами стояло человек тридцать.

Я не заметил, когда они подошли, и не помнил, в какой момент перестал говорить вполголоса. Судя по лицам, говорил я громко и давно.

Тело мы доставали до вечера, доставали молча, и я стоял наверху и командовал, куда ставить ноги: больше ничем помочь не мог.

Он лежал у самой двери. Не в глубине, не у бочек, не там, где работают, — у самой двери, лицом к ней, и правая рука была выброшена вперёд.

— Он туда шёл, — сказал снизу Тед, и сказал так, будто просил, чтобы кто-нибудь возразил.

Никто не возразил. Человек, который уронил фонарь в порох, до двери добежать не успевает.

Бет стояла у края и смотрела, как его достают.

Я ждал, что она заплачет или закричит. Она не сделала ни того, ни другого — постояла, потом спросила меня ровным голосом, правда ли то, что я сказал про засов.

— Правда, — сказал я.

Она кивнула и пошла к себе. И вот когда она шла через двор, толпа перед ней расступилась, и в этом расступании было всё: все эти недели люди расступались перед ней иначе. Тим бежал следом и что-то у неё спрашивал.

Хоронили на следующее утро, у восточной стены, там, где лежали остальные пятьдесят. Кезайи не было, он третий день не сходил с «Королевы Виктории», и распоряжался Эдриан. Распорядился он коротко и правильно: сказал, что Финн умер на посту и что он это запомнит. Больше не сказал ничего, и я подумал, что он, наверное, вообще лучший оратор