Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Первая серьёзная неприятность случилась после очередного выстрела на соседнем рубеже. Я услышал резкое шипение и повернулся. Стрелок при Карле отнял лицо от приклада. На правой щеке у него остался тёмный след, а возле задней части затвора ещё выходил дым.

Капитан при Карле сразу остановил стрельбу и подошёл к ружью. Лаврентьев тем временем приблизился к унтеру и внимательно посмотрел ему в лицо:

— Глаза целы?

— Целы, ваше благородие. Только газом обдало, — ответил унтер.

Капитан при Карле осмотрел затвор. Подвижная головка, под которой находились кожаные уплотнительные кружки, пропустила часть пороховых газов назад. Кожа за ночь на морозе заметно задубела и уже не прилегала так плотно, как прежде.

Председатель подошёл к столу Карле вместе с писарем.

— Причину установили? — спросил полковник.

— Газы прошли через затворное уплотнение, ваше высокоблагородие, — доложил капитан. — Кожаные кружки не порваны, но на морозе задубели и перестали обжиматься. Сам затвор повреждений не получил.

— Значит, металл цел, а уплотнение своей работы не выполнило, — подвёл итог председатель.

Капитан помедлил, затем кивнул:

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Записывайте: «Прорыв газов вследствие потери мягкости затворного уплотнения на морозе», — распорядился полковник. — Отдельно отметить время остановки и все заменённые кружки. Отогревать ружьё не разрешаю: продолжать испытание оно должно при той же температуре.

Я вернулся к своему столу. Унтер уже приготовил следующую десятку патронов, но ждал разрешения продолжать. После того как Карле снова признали готовой, стрельба возобновилась одновременно.

К середине дня прошли ещё несколько серий. Стрелков меняли местами по установленному распорядку, чтобы результат не зависел от привычки одного человека. Оба унтера уже достаточно хорошо освоились с чужими системами.

На четырёхсотом выстреле я снова проверил извлекатель. Отвёл затвор, снял деталь и повернул её к свету. Пришлось немного отогнуть край варежки, чтобы удобнее было подцепить небольшой фиксатор. Основание оставалось ровным. Я установил извлекатель обратно, проверил его на пустой стреляной гильзе и передал ружьё стрелку.

Лаврентьев сверился с журналом.

— Четыреста выстрелов, Иван Тимофеевич, — сообщил капитан. — Пока ни одной остановки механизма.

— Вижу, ваше благородие, — ответил я. — Сегодня ещё пятьдесят, завтра последние пятьдесят.

— Председатель распорядился оставшуюся сотню вести с осмотром после каждого десятка, — продолжил Лаврентьев. — Чтобы состояние деталей было подтверждено записями, а не только итоговым числом.

— Правильное решение. Так и сделаем, — кивнул я.

У Карле тем временем подошло время очередного осмотра иглы. Стрелок заметил, что конец заметно обгорел. Капитан проверил её и распорядился заменить. Это была уже третья игла с начала полных испытаний.

Писарь отметил замену в соответствующей графе, указав время, которое потребовалось на работу. Капитан проследил за записью, затем велел стрелку продолжать. Особых возражений не последовало. Иглы с подачи капитана относились к расходуемым частям системы, и запас их предусмотрели заранее.

Ближе к полудню, во время очередной серии, у Карле снова прорвались газы. На этот раз стрелок уже успел отвести голову от приклада, но копоть всё равно осталась на щеке и воротнике шинели. Капитан осмотрел кожаные кружки и поверхность подвижной головки. Затем попросил разрешения удалить нагар и проверить посадку уплотнения.

— Делайте, — ответил председатель. — Только всё время записывайте. И причину второго прорыва отдельно.

После чистки Карле продолжила стрелять. Повреждений затвора не обнаружилось. Капитан лично проверил несколько следующих выстрелов, стоя рядом со стрелком, и лишь затем вернулся к столу комиссии.

Я тем временем закончил очередной осмотр своего ружья. Возле зацепа извлекателя набралось немного нагара, который удалось убрать ветошью. На работе механизма это пока не сказывалось.

Голутвин большую часть дня провёл неподалёку. Сначала пытался рассматривать мишени, потом несколько раз подходил к столу писаря, интересуясь результатами. Ему объяснили, что попадания обеих систем остаются примерно одинаковыми, а вот технические замечания записываются отдельно. После этого купец стал чаще смотреть на журнал, чем на щиты.

— Значит, уже за четыре сотни перевалили? — спросил Голутвин, когда я вернулся после очередного осмотра.

— Четыреста десять, Афанасий Петрович, — ответил я. — До вечера должны закончить сегодняшние пятьдесят.

— А капитан при Карле всё иглы меняет? — поинтересовался купец.

— Третью поставили, — сообщил я. — Для Карле замена иглы предусмотрена, поэтому сама по себе испытание не прекращает. Но каждая остановка и потраченное на неё время остаются в журнале.

Голутвин посмотрел на наше ружьё, лежавшее возле стрелка.

— А наше всё на той же детали? — уточнил купец.

— На том же извлекателе, что стоял при первом выстреле. Ни одной остановки механизма.

— Стало быть, уже победили? — обрадовался Голутвин.

— Пока идём лучше, — терпеливо ответил я. — Раньше журнала считать победу не стану.

Купец посмотрел на меня, удовлетворённо хмыкнул и вернулся к столу председателя.

Солнце уже начало опускаться, а снег под ногами скрипел так, что шаги слышались через весь полигон. Солдаты принесли свежие патроны для последних серий, писарь проверил остаток, после чего председатель разрешил продолжать.

На четыреста сороковом выстреле казённый унтер задержался немного дольше обычного. Я подошёл к нему, ожидая окончания перезаряжания:

— Что случилось?

— Рукавица намокла, тульский мастер. Гильзы собирал, снег на ней растаял, теперь пальцы плохо слушаются, — вздохнул унтер.

Я велел ему сменить рукавицу на сухую, а оружие пока положить на стол. Лаврентьев отметил короткую задержку стрелка, отдельно от неисправностей механизма. После этого унтер снова занял место.

Последнюю десятку достреливали уже в сумерках. Писарь считал выстрелы вслух, время от времени сверяясь с записями о выданных патронах. Когда очередная гильза упала в снег, он заглянул в журнал и объявил:

— Четыреста пятьдесят.

— На сегодня довольно, — распорядился председатель.

Стрелок положил ружьё на стол и отошёл. Я вынул затвор и поднёс его поближе к свету. Нагара за день прибавилось, особенно возле извлекателя, но повреждений я не обнаружил. Сам крючок тоже остался цел. Проверил его стреляной гильзой, убедился, что закраину держит как прежде, и ещё раз осмотрел основание. Всё было в порядке.

Пока я устанавливал затвор, к столу подошёл Лаврентьев с раскрытым журналом:

— Что записать после четырёхсот пятидесятого выстрела, Иван Тимофеевич?

— Запишите: «Повреждений не обнаружено. Извлекатель исправен, ход затвора не изменился», — ответил я. — И передайте председателю мою просьбу: до завтрашней стрельбы ружьё не чистить и не смазывать. Пусть ещё одну ночь пролежит на морозе в нынешнем состоянии.

— Для Карле предложить тот же порядок просите? — уточнил Лаврентьев.

— Обязательно, ваше благородие, — подтвердил я. — Либо оба ружья оставляем как есть, либо каждое обслуживание вносим в журнал и даём второй системе такое же время. Иначе сравнивать завтра будет нечего.

— Хорошо, Иван Тимофеевич. Поговорю с председателем, — пообещал Лаврентьев, заканчивая запись