Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина

Оп-па! Вот это что-то новенькое. Хотя и Прохор твердил, что Смиляна за горбуна по своему желанию вышла. А тут оказывается, что еще и сама его женила на себе. Только кто врет-то или правды не знает: слух деревенский или травница? Нет, определенно надо поговорить с этим резчиком. А лучше Марину к нему в гости свозить — пусть магией своей вещи в доме проверит да вызнает, что за семья у Исидора со Смиляной складывалась.

— А остальные? — спросил спокойно, не показывая, какое смятение у него слова Бажены вызвали.

— Аглая пару раз захаживала. Любила она с мужем подраться, так как он ей в ответ синяк на пол-лица поставит — ко мне за бодягой сразу, — Бажена засмеялась. — А у Фроськи любовь тайная была. Мол, нарисует ее ента любовь, так она, вертихвостка, на весь свет прославится, или хоть бы до Властинца. А после злая приходила, как у хахаля ее новая натурщица завелась, Катька Громова. Али зазноба, леший там их знает.

— Третья из пропавших? А не могли ли дамы меж собой порешать, — скорее себя спросил Андрей, понимая, что, если порешали, так или звери обглодали давно, или обе в болоте лежат. А Олегу-то как с гуся вода. — И мазилу того не Олег ли звать?

— Ну, ясно, барин. То есть, мы думали того, что барин он и есть, пока вы не приехали. Так уж он себя поставил со всеми.

— Уж я этому барину рога-то пообломаю, — прошипел Андрей, сворачивая беседу.

Сыщицкая интуиция буквально вопила. Две сгинувшие девицы, завязанные на Олега, еще туда-сюда, но три — это уже не просто настораживало, орало!

Наскоро попрощавшись, он вскочил на коня, но поскольку проводника с ним в этот раз не было, малость заплутал на хитрых тропках и выехал в поместье ближе к закату. Солнце серьезно намекало уже, что готово завалиться на сосновые верхушки, покраснеть и вовсе за ними исчезнуть.

Дома никого, кроме слепенькой Вассы, не было.

— Дык праздновать ушли! — объявила она.

— И Марина?

— А хто это?

Чувствуя, как неуклонно звереет, не умывшись и не пообедав, погнал Звягинцев коня в село. Короткой, между прочим, дорогой. Плевать на туман.

'Ах, друг мой, я, наверное, хочу слишком многого. Или это все люди устроены так, что всегда хотят больше, чем имеют? Но мне так не хватает Андрея! Вижу его только утром, час-полтора, когда он даже не сыщик для меня, а строгий учитель по законознанию — сухой и требовательный. Хотя нет, это я обманываю. Не такой уж он сухой, улыбается мне, подшучивает, но… Только о том законознании мы с ним и беседуем.

Потом еще вечером, за ужином, встречаемся. Но тут больше он с Прохором разговаривает, если тот случится в главном доме, а со мной лишь изредка. Ну, парой фраз может перекинуться. Потом спокойной ночи желает и к себе уходит. Грустно мне от этого.

Давеча, правда нашел чуть времени для меня, решил стрелять поучить. Ох и интересно было! Сыщику то умение надобно обязательно. Да только, видно, совсем я к стрельбе не приспособлена. Как попробовала, так едва не упала — откинуло меня назад. А Андрей поймал, обнял. Стал показывать, как руку держать надобно. И у меня все мысли вон. Где уж тут о стрельбе думать, когда он обнимает.

Или вот магию видеть меня учил. «Смотрите на меня искоса, боковым зрением, Марина Викторовна», — говорит и ладонь мне на щеку кладет, голову мою поворачивает в нужное положение. И руку не убирает. А я уже и не вижу ничего, только тепло его чувствую. Потом, правда, научилась, но позже, уже без Андрея. А еще…

Ой, Мигелито, кому другому ни за что не созналась бы, но тебе скажу. Поселили-то меня в хозяйской супружеской спальне. На женской половине. А Андрей — в смежной. И дверь между ними. Я сначала и не поняла, куда та дверь ведет, но хорошо хоть проверять не полезла. А вот когда сообразила… Сначала маялась, все никак определиться не могла, задвинуть засов или нет. А потом решила: не буду! Я доверяю ему, Мигелито, всецело и не хочу даже в этом недоверием оскорбить.

Заперта эта дверь с той стороны или нет, не знаю. Вообще к ней не подхожу. Есть и есть. Но маетно. И страшит, и сердце бьется, как о том думаю. Знаю, никогда он в ту дверь не войдет, если только беда какая и что-то и впрямь важное не случится. Но словно жду, хоть и нечего ждать. Не смейся надо мной, пожалуйста. Знаю, глупо все это и лишнего себе навоображать пытаюсь, но что мне, кроме того воображения, остается?

Ладно, хватит, не буду больше грустных и глупых сказок этих тебе рассказывать. Тут и без моих переживаний интересного хватает. Взять, к примеру, Таисию. Ее все дурочкой недалекой считают, а мне вот так не показалось. Может, она и глуха от рождения, да только видит, мне кажется, побольше прочих. Я заметила, она за Вассой кое-что исправляет, что та сослепу или по старческому недоумию не так делает. Аграфену Тася уважает, любит даже, а вот горничных не терпит — ни Радду, ни Данку. А все потому, что глухая-то она глухая, да только по губам прекрасно читает. А девки про нее гадости говорят, Раддка особенно, смеются над ней.

Данка тоже на язык недобрая, она и про Груню чего плохого ляпнуть может, и про Прохора, а уж как Раддку поливает, когда та не слышит! У нее один свет в окошке — Андрей Ильич. Прям божество, на землю спустившееся. И самый добрый он, и справедливый, и вообще ни в чем неправ быть не может. Стоит ему не приказать даже — он вообще слугам приказывать не мастак, — попросить, она тут как тут, Радду отпихивает, сама услужить старается. А передо мной лебезит, словно я и впрямь ему под стать. Противно. Еще Олеженька у нее добренький да прекрасный. По мне так вовсе фу!

Так вот о Тасе. Кажется мне еще, что Геласий к ней неровно дышит. А что она — не скажу. Он в главном доме не столовается, еду ему носит Тася, и сдается мне, времени она на то больше тратит, чем по уму надо. Ну, это