Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

И всё время чувствовал на себе её взгляд, притом он изучал не моё лицо, а руки. Она смотрела, как я показываю на экране, и я вдруг поймал себя на том, что веду пальцем по сосуду не как студент, по линии, а как лекарь, с нажимом там, где под живой кожей был бы пульс.

Я убрал руку с экрана.

Кайра это заметила. Ничего не сказала, погасила экран и отодвинула планшет в сторону.

— Хорошо. С моделью ты дружишь и тело человека явно хорошо представляешь. Теперь давай поработаем без неё.

— Слушаю.

— Разлом класса C, открытое пространство, обвал. У тебя раненый, каменный осколок вошёл вот сюда. — Она положила два пальца себе на внутреннюю сторону бедра, чуть ниже паховой складки. — Кровь светлая, толчками. Жгута нет, аптечки нет, ты один. Что делаешь?

— Прижимаю артерию выше раны. Кулаком, в паховую складку, всем весом тела. Пальцами не удержать, у бедренной слишком сильный напор. — Я показал как это делается сжав кулак и чуть наклонившись на предполагаемым пациентом, который у меня умирал.

— И сколько так держишь? — Она с интересом наблюдала за моей пантомимой.

— Сколько потребуется. Если есть кто-то рядом, он ищет, чем перетянуть. Если никого нет — держу и зову, пока не придут.

— А если никто не придёт?

— Тогда я выбираю, — сказал я. — Держать и умереть вместе с ним, если вокруг твари, или отпустить и уйти. Третьего в разломе не бывает.

Кайра смотрела на меня секунды три.

— Жёстко.

— Честно. Вы спросили про разлом, а не про учебник. В разломе третьего не дано. — На самом деле конечно дано, особенно если у тебя есть знания, опыт и энергия, но для нее будет лишним знать, что и мне об этом известно.

— Верно, Алекс. Очень мало кто сможет одновременно держать так человека и оперировать его энергией не используя жестовых техник. — согласилась она. — Дальше. Проникающее ранение в грудь, справа. Дышит тяжело, воздух свистит в ране при вдохе.

— Чем ранило?

Вопрос вылетел раньше, чем я успел решить, стоит ли его задавать.

Кайра подняла на меня глаза.

— А это важно?

— Это главное, — сказал я, и отступать было уже поздно. — И ещё где. В разломе огнестрел не работает, значит, там остаются клинок, коготь, осколок или техника. Снаружи добавляется пуля, и тогда я первым делом ищу второе отверстие на спине: их может быть два, и закрывать надо оба. Клинок — смотрю направление удара: снизу вверх он мог достать до сердечной сумки. Коготь твари — рана будет рваная, грязная, и в ней почти наверняка что-то осталось, а у некоторых тварей на когтях яд, который начнёт работать через четверть часа. Техника — если огонь или лёд, края раны мёртвые, повязка к ним не прилипнет, придётся крепить иначе. А если некротика…

Я осёкся. Про некротику обычному студенту выравнивающего курса знать не положено.

— Договаривай, — ровно сказала Кайра.

— Тогда это уже не ко мне, — сказал я. — Тогда нужен настоящий целитель, а не такой самоучка, как я.

Она смотрела на меня секунды три, а потом, усмехнувшись, произнесла:

— Коготь, — сказала она наконец. — Разлом класса D, тварь не опознана.

— Тогда закрыть рану ладонью сразу, пока не нашёл, чем заменить. Потом плотная повязка, которая не пропускает воздух: плёнка, обёртка, что угодно гладкое. Приклеить с трёх сторон, четвёртую оставить свободной, чтобы воздух выходил на выдохе и не заходил на вдохе. Рану не промывать и ничего из неё не вытаскивать, до эвакуации не лезть. И каждые десять минут смотреть на зрачки и на губы, потому что если на когтях был яд, я увижу его там раньше, чем в ране.

— Почему повязка с трёх сторон?

— Потому что если заклеить со всех четырёх, воздуху из груди некуда будет выйти. Он начнёт давить на лёгкое изнутри, потом на сердце, и человек задохнётся с идеально закрытой раной.

Она не кивнула. Просто отметила что-то в планшете коротким касанием, не в тетради.

— Первокурсники на этот вопрос отвечают сразу, — сказала она, не поднимая головы. — Второкурсники тоже. Спрашивают, чем ранило, только те, кто видел, как по-разному люди умирают от одной и той же дырки.

Я промолчал. Сказать было нечего, а всё, что я мог бы сказать, было бы хуже молчания.

— Следующий вопрос у нас будет — сортировка раненых. После прорыва, двенадцать раненых, у тебя два помощника и один час до эвакуации.

— Первыми те, кто умрёт без помощи в ближайшие минуты, но выживет, если помочь сейчас: кровотечения, дыхание. Вторыми тяжёлые, которые подождут. Третьими лёгкие, их можно поставить помогать. Тех, кто умрёт в любом случае, — обезболить и не тратить на них ни одной минуты.

Кайра ничего не сказала, только чуть сжала губы.

— Каждая минута на безнадёжного — это минута, которую ты украл у того, кого можно было вытащить, — сказал я. — Это самое тяжёлое, что есть в полевой медицине. Тяжелее ампутаций.

— Кто тебя этому учил?

Я не ответил. Она и не ждала, но всё равно задала вопрос.

Последний вопрос она задала почти небрежно, когда уже закрывала файл.

— Кровотечение из раны в шею, сбоку. Помощника нет. Твои действия.

Теперь-то мне уже нечего было терять: она и так уже поняла, что я знаю и умею сильно больше, чем обычный ученик.

— Чем?

— Осколок кости твари, — сказала Кайра, и мне показалось, что уголок её рта дрогнул. — Разлом. Застрял, торчит наружу.

Я чуть не ответил сразу. Правда, чуть. В армейском лагере моего прошлого мира было правило на такой случай, которому учили в первый же день, и его у меня выбили из головы только вместе с жизнью. Руки знали его раньше, чем голова успела подумать.

Я заставил себя выдержать паузу, будто прикидываю, и ответил так, как написано в хорошем учебнике: осколок не трогать, он сейчас сам себе пробка; прижать вокруг него, а если не помогает — выше раны, к позвоночнику, с одной стороны, никогда не пережимать обе.

— Почему никогда обе?

— Потому что тогда мозг останется без крови, и вместо одного раненого у тебя будет один мёртвый.

Кайра отложила планшет.

— Зачёт, — сказала она.

Я