Решётка и клятва - Cinder

Первый раз он дёрнул верёвку сам, и мы подтянули, и он крикнул оттуда, чтобы не дёргали, что он почти закончил.

Второй раз он не крикнул.

Он застучал.

Стук был быстрый, частый, железкой по камню, и шёл он с такой скоростью, с какой стучит человек, который уже не рассчитывает, что успеют.

Мы потянули. Верёвка пошла и встала: его прижало боком в повороте. Тед скинул рубаху и полез в сброс первым, я за ним, и дальше плеч не прошли ни он, ни я, так что тянули руками и верёвкой, вслепую, по очереди, и каждый раз, когда сверху накатывал вал, приходилось останавливаться и ждать. Мы вытащили его минут через пять. Пять минут — это очень мало, если смотреть на песочные часы, и это очень много, если считать их по стуку, который сначала есть, а потом его нет.

Хью работал над ним долго. Дольше, чем нужно было, и в какой-то момент я понял, что работает он уже не для парня, а для нас, стоящих вокруг.

Потом он сел на пятки и покачал головой.

И вот тогда я спросил — вслух, при всех, — мне надо было это записать, и записать правильно.

— Как его зовут?

— Нед, — сказал Тед. — Нед его зовут.

Хью мыл руки в ведре и делал это очень долго.

— Не ваша вина, — сказал он, не оборачиваясь.

— Моя.

— Ваша, — согласился он тут же, и я аж поперхнулся. — Я, Мастер, сказал первое, что говорят. Его все говорят, и никому оно не помогает. Хотите по-честному? Вы посадили человека в дыру, из которой он не мог выбраться сам, и не поставили никого смотреть за водой. Вы считали прилив. Прилив вы посчитали правильно. Волну вы не посчитали, потому что вы её первый раз в жизни считаете, и я даже знаю, что вы теперь до конца своих дней будете её считать.

— Это утешение такое?

— Это не утешение, — сказал Хью и вылил воду. — Это то, чем вы будете жить дальше. Утешения вам никто не даст, тут не то место. Вы просто теперь всегда будете ставить человека смотреть за водой. И через год кто-нибудь скажет: а чего это Мастер такой дёрганый насчёт воды. И никто не вспомнит почему.

Плиту мы поставили в тот же вечер. Я не мог объяснить себе, почему нельзя остановиться, похоронить сначала, а работать потом, и объяснять не стал, а просто велел ставить. Её поставили, и она села в паз плотно: паз был вырублен теми, кто умел, а край мы стесали по мерке, снятой в тот же день кронциркулем из ниши. Клинья я подбивал сам, левой рукой, коряво, и никто мне ничего не сказал.

Генри стоял рядом с фонарём и светил, и всё время фонарь поправлял, хотя свет и так падал куда надо.

Вода в желобе шла ещё с час, потом помутнела, потом пошла чистая.

Я зачерпнул и попробовал. Пресная, холодная, с тем чуть железистым привкусом, какой бывает у ключевой воды из-под камня, — та самая, про которую Марта говорила «аж зубы ломит».

Наверху, когда мы вылезли, уже стояли с вёдрами: слух ушёл вперёд нас, как он всегда уходит. И вот тут я увидел то, чего не видел ни разу, — весь форт стоял в очереди и молчал. Очередь была такая тихая, будто в ней раздают не воду, а что-то другое. Марта зачерпнула первой, попробовала, посмотрела на меня и ничего не сказала, но налила мне полную кружку раньше, чем всем остальным, и вот это было хуже любых слов. Мне в тот момент очень хотелось, чтобы про меня забыли.

Нед лежал тут же, во дворе, накрытый парусиной, и никто не подходил к нему близко и никто не отходил далеко.

Эдриан пришёл к плите ночью, со своим фонарём, один. Постоял, посмотрел, как сидит щит в пазу, наклонился и потрогал паклю по краю, а я всё это время сидел рядом на камне и не вставал — вставать мне было тяжело.

— Дуб, — сказал он.

— Железа нет.

— Железа нет, — подтвердил он. — Железа тут нет с той самой ночи, и это, между прочим, тоже интересный вопрос, на который я в своё время не получил ответа. Сколько простоит?

— Год. Может, два.

— Ну, значит, года на два мы с вами и договорились. — Эдриан выпрямился. — Мастер, я завтра похороню вашего человека, а потом вы будете хоронить его ещё раз, у себя внутри, и это займёт у вас куда больше времени. Так вот, чтобы вы не тратили его зря: он не мой. Я его не считал и считать не буду, у меня свои списки. Он ваш.

— Я знаю.

— Знаете, — сказал он. — Просто мне за сегодня трое сказали, что это я вас туда послал. Я не посылал. Я предлагал сделку, и в сделке не было ни слова про то, кому лезть в дыру.

Он поднял фонарь, пошёл к шахте и уже от скоб, не оборачиваясь, добавил:

— Вода хорошая. Я попробовал.

Хоронили Неда на следующее утро, рядом с Финном. Бет пришла и стояла с краю, хотя ей это было совершенно ни к чему, и Тим держался за её юбку и смотрел на меня, и я всю службу чувствовал этот взгляд и старательно смотрел в другую сторону.

Днём я пошёл к ней сам, и пошёл не с пустыми руками. У Финна в погребе нашлась вещь — маленький костяной гребень, обгорелый с одного края, и Тобиас сказал, что это её, что Финн его у неё вечно таскал и она вечно ругалась. Я решил, что отдать надо, и только у самого её угла сообразил, что не знаю, отдают ли такое вообще и не будет ли от этого хуже.

Она взяла гребень, посмотрела на него и положила в карман