Хороший остров 3 - Александр Лиманский

Когда оно всё же погасло, я посидел в темноте, слушая бурёнок, и съел из свёртка следующую. Глаза вернулись почти сразу.

Это мне понравилось. Если так пойдёт и дальше, у Эдика надо будет спросить, где именно стояло его гнилое дерево.

Внутри Кольца было тихо. Трава на поляне лежала ровно, и у стен, где из земли выходили корни, ничего не шевелилось. Я специально прошёл вдоль стены до дыры под корнями у дальнего края и постоял там. Толстые корни в коре не двигались.

Днём они хватали людей за ноги. Ночевать тут, по моим же словам, было нельзя. А сейчас по поляне можно было гулять, как по двору.

Может, им нужно, чтобы на них наступили, а может, днём они просто голоднее. Ещё их могла отпугнуть смола Севы, которой залили дыры. Это я отложил до утра: если мы все трое будем целы, думать об этом можно будет уже на сытый желудок.

Сидеть просто так было скучно, и я стал прикидывать переезд.

Бурёнки уже здесь, и это хорошо: их больше никуда гнать не надо. Нину Петровну понесут на носилках, а Бориса поведут под руку. Тропа одна, и подниматься по ней в гору тяжело, поэтому сначала носилки, пока у всех есть силы, а корыто с солью и колпак потом. Корыто такое тяжёлое, что вдвоём его не поднять, а без соли мясо у нас не лежит.

Пленных тоже придётся вести наверх, в колодках, а стойку ставить заново, внутри или у входа. Внутри Кольца я их держать не хотел: если корни ночью кого-то и тронут, пусть это будет не человек на привязи, которому некуда отползти.

Круг из камней тоже надо переносить. Без него внизу нас бы давно съели, а наверху, за стеной, он, может, и не понадобится. Но проверять это ночью, когда в загоне двадцать с лишним голов, я не хотел.

Список выходил длинный. Я сложил его в голове и оставил к остальным, до утра.

Под утро я растолкал Валеру.

Он сел сразу, без зевка, и первым делом нащупал лук.

— Тихо?

— Тихо. Спят и бурёнки, и корни. Женя тоже спит.

— Женя не спит, — сказал Валера. — Женя храпит. Это разные вещи.

Женя у стены и правда похрапывал, свернувшись на траве, как кот на подоконнике. Валера поднялся и, разминая поясницу, сел на мое место у входа.

— Теперь говори, — сказал он. — Что он тебе такого нашептал, что ты его не отпустил вниз?

Я рассказал ему про стук пальцами и ложкой и про то, что пленный второй день смотрит на Глеба, а Глеб на пленного.

— Раз и дважды, — повторил Валера. — Это он ему что сказал?

— Не знаю. Может, «жди». Может, «не сегодня». Я их стук не разбираю, и Женя не разбирает. Он только слышит, что стучат они одинаково.

Валера сплюнул травинку.

— Я тебе так скажу, а ты решай, — начал он. — Утром спускаемся и отводим этого Глеба подальше к ручью, а там я с ним поговорю. Он мне всё расскажет, и откуда он, и с кем стучит. Я таких видел. Они смелые, пока их за шкирку не взяли.

— Расскажет он то, что сам захочет, — ответил я. — Он поймёт, что мы знаем про стук, и придумает, зачем стучал. У него на всё готов ответ: про палубу он при Ане вон как вывернулся.

— Слышал.

— А второго раза у нас не будет. Если он с пленными заодно, то пленным стук нужен для дела. Глеб к ним пойдёт сам. И брать его надо тогда, когда пойдёт.

Валера подумал.

— А когда он пойдёт?

— Когда меня в лагере не будет.

— Так тебя сегодня и нет, — сказал Валера. — Ты тут.

— Сегодня Женя ушёл ко мне, и Глеб это видел. Если Глеб с головой, сегодня он сидит тихо и смотрит, что будет утром.

— А завтра?

— А завтра я при всех скажу, что ночую тут ещё раз.

Валера хмыкнул. Он посмотрел на загон и стену Кольца, а потом на поляну за моей спиной, где ничего не шевелилось.

— А переезд? — спросил он. — Ты же сам говорил: если утром оба целые, все переходят. Мы целые, все трое.

— Переедем, — сказал я. — Только не сегодня. Скажу, что проверяю ещё раз. Одна ночь, это мало, и все это поймут.

— Все поймут, — согласился Валера. — И Рита поймёт, а потом скажет, что я опять ночую без ужина.

— Возьмём ужин с собой.

— Ужин у нас теперь гиена, — проворчал Валера. — Я скоро не мяукать начну, а лаять.

Я лёг на траву у стены, рядом с Женей, и закрыл глаза. Валера у входа дышал ровно, и бурёнки жевали за жердями. Дальше я уже ничего не помнил.

Разбудило меня солнце. Оно стояло уже над лесом и светило прямо в проход.

Женя сидел и смотрел на свои ноги, будто проверял, все ли на месте. Валера стоял у загона и разговаривал со старшей, а она слушала его, повернув голову.

Корни у стен лежали там же, где вечером. Никого за ночь не тронули. Я поднялся, проверил плечо под перевязью: шов держал, и перевязь высохла.

— Все трое живые, — доложил Валера. — И бурёнки все целы.

— Пошли вниз, — сказал я. — У ручья гиены лежат с вечера. Если их ещё никто не съел, они наши.

Обе гиены лежали нетронутые там, где мы их бросили: одна у кустов, а вторая ближе к воде. Валера обошёл их и долго смотрел вокруг на траву.

— Ночью сюда никто не подходил, даже мелочь, — сказал Валера.

— Свои не стали есть, — добавил он. — А чужие побоялись. Тут нашим пахнет.

Нашим, то есть нами. Мне это понравилось меньше, чем ему.

Тащить две туши в гору было глупо. Свежевать их надо было тут, у воды, а наверх нести уже мясо.

— Женя, — сказал я. — Беги в лагерь и скажи Инне, что ты живой. Севу с Гошей позови сюда, пусть берут что-нибудь под мясо. А Леонид пусть оставит второго на Стаса и спускается к нам, помочь с тушами.

— Леониду так и сказать? — уточнил Женя. — Помочь с тушами?

— Так и скажи.

Женя посмотрел на меня, потом на гиен и, кивнув, побежал вверх по промоине.

Первыми пришли Сева с Гошей. Сева нёс колпак и контейнер, который мы ещё в первые дни забрали со старого берега, а Гоша шёл с пустыми руками и смотрел на гиен так, как смотрят на работу.

— Это всё в соль?