Хороший остров 3 - Александр Лиманский
Развернув свёрток Эдика, я съел личинку, а подумав, взял ещё одну: ночь будет длинная, и одного Валеру я до утра не оставлю.
Женю я услышал издалека, ещё до поворота тропы. Он поднимался с головнёй в руке, спотыкаясь о корни и что-то бормоча себе под нос, а когда увидел меня, замолчал.
— Ты один шёл? — спросил я.
— С головнёй, — сказал Женя, как будто это всё объясняло. — Они огня боятся. И потом, я их слышу, Андрей. Я бы их за километр услышал.
Сев рядом со мной и воткнув головню в землю, он долго молчал. Потом оглянулся на Валеру, и Валера, ничего не спрашивая, отошёл к загону.
— Говори, — сказал я.
— Слух не прошёл, — начал Женя. Он говорил очень тихо, и я наклонился к нему, чтобы разобрать. — Весь день слышу. Сейчас тоже, только хуже, чем утром. Я ходил, как ты сказал, то с дровами, то у загона. Слушал всех. В основном все говорят про еду и про тебя. Про тебя хорошо, ты не думай.
— Дальше.
— Дальше… — Женя облизнул губы. — После обеда я сидел у навеса, с той стороны, где у стойки пленный. Глеб сидел у Серёги, это шагов десять. И я услышал тихий стук, которого раньше бы и не заметил. Пленный стучал пальцами по стойке у себя за спиной: стукнет раз и, помолчав, стукнет дважды. А потом Глеб у Серёги постучал ложкой по краю миски так же, раз и потом дважды, как будто отвечал.
Я молчал.
— Я было подумал, что мне мерещится, раз я теперь всё слышу, — заторопился Женя. — И я стал поглядывать сбоку, в упор не смотрел, как ты велел. Андрей, они весь день переглядывались: пленный посмотрит, и Глеб посмотрит. А потом… — он сглотнул. — Мне показалось, что они перемигивались.
Глава 8
Женя ждал, что я скажу. Головня у него в руке догорала, и он перехватил её пониже, ближе к сырому концу.
Перемигивались. Если бы это сказал кто угодно другой, я бы решил, что человеку не спится. Но Женя ещё утром слышал через весь лагерь, как Рита велит Валере не геройствовать, и его слух я сам проверял у ручья.
Пленный стучит раз и дважды, и Глеб отвечает ложкой точно так же. Я не верил, что двое от скуки настучат одно и то же.
— Кто-нибудь ещё это видел? — спросил я.
— Нет, — Женя подумал и покачал головой. — Олег сидел рядом, но чинил себе подошву и ругался на неё, а Света спала. Нина Петровна кому-то рассказывала про какую-то Зорьку, это у неё давно корова была, и никто не смотрел.
— А ты смотрел.
— Сбоку, как ты велел, — напомнил Женя. — Я даже дрова в другую сторону носил, чтобы лицом к ним не стоять, и два раза уронил.
— Это ничего.
Я посмотрел вниз, туда, где за деревьями был лагерь. Отсюда огней видно не было, только край промоины и над ней тёмное пятно леса.
Можно было спуститься прямо сейчас. Взять Глеба за шиворот у огня, при всех спросить, что он стучит и кому. Он бы засмеялся, как засмеялся при Ане про палубу. Сказал бы, что ложкой стучат все, у кого она есть, а пленный у стойки от скуки шевелит пальцами.
И был бы прав. Ничего другого у меня на него нет, кроме стука и взглядов, а стук слышал один Женя, потому что слышит он теперь дальше всех в лагере. Про Женин слух я сам велел молчать.
Ладно. Пусть стучит.
— Внизу пока ничего не говори, даже Инне с Леонидом, — сказал я. — За стук я его брать не стану: он отшутится, как про палубу. Когда спросят, откуда я знаю про стук, выйдут на тебя, и про твой слух узнает весь лагерь. Завтра решим.
— А если они сегодня ночью…
— Сегодня ночью у стойки, как всегда, сидят двое с огнём, а при втором военном лежит Леонид. Если что-то начнётся, Леонид проснётся раньше всех: он и спит вполглаза.
Женя кивнул, но вставать не стал. Он смотрел на тропу, которая уходила вниз, в темноту, и, судя по лицу, считал, сколько корней до лагеря.
— Одного я тебя вниз не пущу, — сказал я. — Ночуешь тут.
— С головнёй же…
— Головня у тебя почти кончилась. А Валера вон у загона уже третий раз оглядывается, не съели ли нас.
Валера и правда оглянулся. Женя посмотрел на остаток головни и со вздохом воткнул её поглубже в землю.
— Инна будет волноваться, — сказал он.
— Утром спустимся вместе, и Инне я сам скажу, где ты был.
Тут у меня перед глазами посветлело.
Первым из темноты проступил край стены Кольца, а за ним я увидел жерди загона и спины бурёнок. Старшая стояла у стены, повернув к нам голову. Валера сидел у входа с луком на коленях, и я видел, как он жуёт травинку.
Это подействовали личинки Эдика. Я съел их в сумерках, а от белых раньше начинал видеть часа через два, не меньше, так что тёмные сработали быстрее. Значит, тёмные с чёрными головками либо другой сорт, либо те же, но старше. Ещё Эдик мог набрать их в гнилухе, где всё растёт быстрее и злее.
Проверять было не на чем. Свёрток лежал у меня в кармане, и в нём ещё оставалось на одну ночь, если не жадничать.
Я поднялся и подошёл к загону. Старшая проводила меня глазами и снова отвернулась к стене. Рыжая лежала, подобрав под себя ноги, а маленький спал у неё под боком, уткнувшись носом в живот.
— Ну что там? — не вставая спросил Валера.
— Женя ночует с нами.
— Это я понял. Я про другое.
— Про другое утром, — сказал я. — Спи первым. Я посижу.
Валера посмотрел на меня, потом на Женю, который уже устраивался у стены на охапке травы, и пожал плечами.
— Ты в темноте видишь, что ли? — спросил он. — Ты мне прямо в лицо смотришь.
— Вижу. Как днём, только без теней.
— Это от тех, что ты в сумерках ел? — спросил Валера. — Надолго?
— Не знаю. Проверю.
— Тогда тебе и сидеть, — согласился Валера и положив рядом лук, лег. — Слепому у входа делать нечего. Погаснет, толкни, сменю.
Зрение держалось долго. От белых личинок окно закрывалось быстро, я успевал только оглядеться, а тут я обошёл загон по кругу, проверяя узлы на жердях, и, когда вернулся