Воин Разлома - Ян Ли

А на самые сильные удары Белоснежка не скупился. Он вообще был хорош, если по честному — меня бы он размотал, даже не запыхавшись, все мои навыки позволили бы только оттянуть неизбежное… и в свете этого все более интересным становится вопрос. Кто и чем завалил его коллегу, такую же бронированную тушку, всего лишь одним болтом. Потому что сейчас рыцарь, не успевая увернутся от баронской атаки — да, с этим проблемы были у обоих — просто принял клинок на предплечье, на мгновение вспыхнувшее зеркальной пленкой активированного навыка. Огненное лезвие остановилось в миллиметрах от цели, расплескав свою энергию каплями раскаленного серебра — а чекан Белоснежки уже летел в строну баронской кисти. Тоже не прокатило, удар увяз в ставшим густым как смола пламени, попытавшимся в свою очередь охватить и обвить чекан. И тоже неудачно. Так они долго могли танцевать, и несмотря на равенство сил дуэлянтов, преимущество было все же на стороне графских — пока сильнейшие бойцы заняты друг другом, они могли реализовать свое преимущество в численности.

И реализовывали, суки страшные. Прямо у меня на глазах, а еще в моем восприятии, что даже противнее, потому что глаза-то можно закрыть. Сенсорика больше не глушилась, и я вновь в этот прекрасный вечер видел поле целиком. Полторы сотни шагов во все стороны, каждая метка, каждое движение, вся эта помойка разом. И лучше бы я ослеп обратно.

Наша дуга у вала сжалась вдвое. Восемь меток там, где полчаса назад было тринадцать. Лайр сидел за колесом и не двигался вообще — я так и не понял, кончились у него болты или кончился он сам. Хродд горел ярче всех, у него оставался двуручник и пятачок шагов в шесть, который не рисковали занять враги. Метка Кривого мигнула, потускнела и рассеялась… как-то очень уж дохрена в моем окружении всяких мутных типов появилось. Хотя да, этот в нем с самого начала. Впрочем, не до странностей сейчас, есть проблемы поважнее. Например эта.

Латник, мимо через которого мне удалось блинкануть, это запомнил. И затаил. Связываться с ним не хотелось, уж очень он был здоровый, еще и весь в железе, от шлема до сабатонов. Булава на длинной рукояти, круглый щит на левой. И здоровый очень… это я уде говорил, но так ведь и правда здоровый.

Проблема была даже не в нем. Проблема была в том, что энергии у меня осталось хер да нихера. Покров сожрал почти все, что было, а Исток сейчас, конечно, открылся — но лагерь это лагерь, а не болото, тут нет того безбрежного потока, тут приходится экономить.

И тут я вспомнил.

Наконечник лежал там, где я его и оставил — завернутый в тряпицу, в сумке у бедра. Только теперь он был не теплый. Он был горячий, как утюг, забытый на доске. Я почувствовал это ладонью через два слоя ткани и не удивился ни разу. Двое суток в загривке Пастыря, потом пламя барона, потом сегодняшний веселый вечер — эта железка нахлебалась так, что ей самой было тесно в рамках скучного материального мира.

Хомяк во мне взвыл. Хомяк во мне вообще был не согласен. Принципиально.

Как алкаш вскрывает заначку, которую сам от себя прятал, я аккуратно вытащил наконечник.

Латник шагнул ко мне.

Булава пошла сверху и наискось, скучным экономным ударом, словно выполняя привычную, но надоевшую работу. Я ушел вбок и вниз, булава прошла над плечом и снесла угол бочки — именно снесла, отрубила. Он не стал доводить замах, просто погасил инерцию — явно каким-то фехтовальным навыком и сразу вернул, обратным ходом, снизу. Умный — понял я, и упал. Просто упал на задницу в грязь, пусть некрасиво, зато с целыми ребрами.

— Живым, — напомнил Кранин… ну, наивно было бы полагать, что он куда-то денется.

Следующий удар он направил в ноги — что лежащего не бьют, этот урод в курсе не был, что и хорошо — тут я его и поймал. «Рывок» на два шага, за спину, вплотную, почти дыша ему в задник шлема. Топорик вошел под кромку набедренника, в подколенный сгиб, туда, где нет ничего, кроме кожаного ремешка и манжеты наголенника. Пассивка от «Удара» плюс полкапли от наконечника — хватило. Металлический пирожок с мясом рухнул в грязь, где секунду назад валялся я.

Он даже не заорал. Молча развернул корпус и достал меня щитом под ребра, наотмашь, вслепую. Я улетел на четыре шага и снес спиной какую-то жердь.

— ЪыЪ, — просипел я, поднимаясь.

Он вставал. На одной ноге, опираясь на булаву, как дед на клюку, вставал. Можно было бы даже зауважать… но потом, когда убью.

Второй «Рывок», и на ближайшие минуты, а лучше на полчаса последний, иначе будет плохо. Выхожу вновь сзади и вплотную, подрубая вторую ногу и, пользуясь заторможенностью противника, добавляю по уже раненой. Обухом по затылку, лезвие в покосившееся забрало. Красная кровь уже вообще не смутила. Привыкаю, наверное. Плохо это, наверное.

Кранин смотрел на все это с интересом ученого, у которого мышка сожрала лаборанта. И, кстати, ни на шаг не отступил.

— Восхитительно, — сообщил он. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Ага, — сказал я. — Я вообще молодец.

А потом развернулся и пошел к барону, потому что стоять и трепаться с человеком, который хочет разложить тебя на предметном стекле, — так себе занятие даже по моим меркам. Не атакует, и ладно.

Веттский и Белоснежка за это время так и не смогли серьезно достать друг друга, да и вообще как-то скучно у них было. Первые полминуты — да, там был танец, там было на что посмотреть, а сейчас как-то уныло. Барон принял чекан вскользь на наплечник — принял, а не отбил, потому что отбивать было чревато, левая пластина промялась и рука уже не так шустро двигалась. Огонь в месте удара пожелтел, вспыхнул и потек, поглощая атаку. Ответный тычок клинком ушел в живот — и в миллиметрах от белого сюрко воздух подернулся зеркалом.

Вот эту зеркальную херь я и разглядывал.

Лезть в замес двух хаев, каждый из которых мог меня пришибить и даже не заметить было так себе идеей, свидетельствующей о крайне слабом уровне умственного развития.

Я, конечно, полез. А как иначе.

«Рывок» — за спину, под правую лопатку (ну, куда достал), топорик вбил в стык кирасы и основного доспеха…