(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Ваня, и вы, Семён Романович, хочу сказать, что на разведку вам два часа… и ни минутой более. Если не вернётесь — пойду сама вас искать. Так и знайте.

Её шуточную подбадривающую фразу подхватил Зубров:

— Взять лекарства и вернуться живыми! Без шума и без следа. Ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант, — ответил я командиру, а потом повернулся к Маше: — И ясно, товарищ санинструктор. Простите, не знаю, в каком вы звании.

— Сержант, — сказала та.

Все вокруг в ту же секунду подтянулись, и ефрейтор тоже: Маша, как теперь оказалось, была старше его по званию.

Я культурно кашлянул и поинтересовался у обоих командиров:

— Разрешите приступить к операции?

— Да! — синхронно ответили те, и мы, не прощаясь, развернулись и пошли к Мохово.

Поле обошли перелеском, а дорогу в деревню перебежали там, где она ныряет в лес.

Идти было относительно недалеко, и вскоре мы были у старого кладбища, к которому подобрались с той стороны, что из деревни не видно. Кладбищенская ограда местами повалилась, старые кресты стояли вкривь и вкось, и всё тут заросло сиренью. Ниже по склону, у школьного забора, тянулся ряд свежих холмиков с берёзовыми крестами, и на каждом висела немецкая каска. Там уже было новое кладбище, и его вид говорил о том, что война немцам давалась не так уж и легко.

Мы залегли под крайним кустом и стали наблюдать. Всё было точно так, как описал егерь, а сама школа, как и предполагалось, служила немцам лазаретом.

По скату крыши, обращённому во двор, была растянута простыня с красным крестом — чтобы видели с воздуха. У крыльца стояли подводы и грузовая машина. Санитары носили с подвод ящики в боковую дверь у торца. Двое часовых скучали в тени. На лавке под окнами грелись раненые немцы. Один, с перевязанной головой, жевал хлеб и жмурился на солнце.

«Голова у него перевязана там же, где у Таранова, — отметил я. — И ему здесь дали всё, что нужно. Следовательно, лекарства есть. Конечно, возможно, Таранову нужны будут не совсем те, что, например, этому фрицу. Но какой ещё у нас есть вариант? Придётся лечить тем, что добудем!.. Если добудем… Но ежели всё же случится, то наберём какие есть, а там уж посмотрим. Главное, чтобы выбор был».

Со двора выехали двое на велосипедах и не спеша покатили по дороге — туда, откуда ждали фуражиров.

«Поехали встречать, — понял я. — Ну всё. Часы пошли».

Боковая дверь, куда носили ящики, была у самого угла здания, а оба окна углового класса — у торца и в сад — были изнутри заставлены ящиками до верхней перекладины.

— Там склад, похоже, — сказал я вполголоса. — Значит, туда нам и надо. Как будем проникать?

— Через вон то окно, что ведёт в сад, — предложил Гринькович. — Те ящики, что там стоят, аккуратненько отодвинуть — и всё.

— А если штабель рухнет, то весь лазарет вмиг сбежится. Видишь же, как оживлённо тут у них.

— Тогда ночью.

— К ночи фуражиров давно найдут, и тут шухер поднимется. Да и лекарства, Маша сказала, нужны срочно.

— А как тогда?

Я показал на дровяник. Он был пристроен к задней стене здания, и его крыша почти упиралась в край железного ската.

— Через верх — с одной крыши на другую, а потом через чердачное окно.

Семён Романович глянул на крышу, потом на мою голень.

— С твоей ногой — как ты там лазить-то собрался?

— А что делать? Буду потихоньку, ибо, покамест, в своём уме. Ведь, как всем хорошо известно, ежели человек не сумасшедший, то по крыше бегать не будет, а будет передвигаться медленно. Так что мне это как раз и подходит. Сейчас подползём поближе, и ты меня подсадишь.

— А я как туда залезу? Ты меня потом подтянуть-то сможешь? Сил хватит?

— Зачем мне тебя туда тягать? Ты тут останешься — прикрывать будешь. Там я один справлюсь. Быстренько спущусь в склад, соберу всякого разного и так же тихо уйду. А ты меня внизу ждать будешь.

Тот хмыкнул, чуть помолчал, а потом произнёс:

— Только ты учти, что брать нужно аккуратно. Чтобы кладовщик не заметил. Ведь у него в амбарной книге наверняка всё записано. Приход — уход. Что взял — то записал.

— Ты-то откуда знаешь?

— Я до войны складом заведовал. В райпотребсоюзе.

В этот момент прокатился звон — во дворе ударили в подвешенный обрезок рельса. Звали к обеду, и раненые с санитарами потянулись в дом.

Двор опустел. На посту остались одни часовые.

Пора было действовать.

По канаве, что тянулась от бугра к задворкам, мы спустились в школьный сад, заросший травой по пояс, и пробрались к дровянику.

Гринькович присел у стены и пробурчал:

— Только не топчись, я тебе не лестница.

Карабин я снял и отдал напарнику: мешаться будет, да к тому же на железе он загремит при первом же движении. Потом встал на товарищеские плечи, и чуть не упал, ибо голень отозвалась так, что прикусил губу. Но сумел удержаться. Гринькович, кряхтя, выпрямился, я ухватился за край навеса, подтянулся и забрался на него. Как только это произошло, Семён Романович укрылся в сирени у стены, а я перебрался на крышу.

И тут же чуть не закричал от боли в ладонях. А дело в том, что крыша за день раскалилась так, что над ней дрожал воздух, а железо жгло даже сквозь ткань. Я натянул рукава до самых пальцев, зажал края в кулаках и пополз на локтях и коленях, стараясь касаться листа как можно реже.

Но жар — это было полбеды. Кровельное железо лежало на деревянной обрешётке, а между её досками была пустота. Надавишь мимо — лист прогнётся и громыхнёт на весь двор. Саму обрешётку разглядеть было невозможно, но её выдавали гвозди: где проходит доска, там тянется ровный ряд шляпок.

По этим рядам я и полз.

До окна оставалось совсем немного, когда за коньком хлопнуло. Ветер сорвал угол простыни с красным крестом, и он забился над крышей.

У крыльца кто-то крикнул: «Leiter!» — «Лестницу!» — и вскоре с той стороны о скат стукнули перекладины.

«Лезут поправлять, — подумал я. — И если он поднимется выше, сунется через конёк, а тут я: „Здрасьте!“ И возникнет лишняя проблема. И даже не одна, ведь внизу его, судя по всему, страхует камрад».

Прятаться было некуда. Я вжался в железо у самого конька — с той стороны, с которой меня было меньше всего шансов обнаружить, если не перегнуться.

Лестница заскрипела, а вскоре и