(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Лист подо мной отзывался на каждое его движение.

Сам же двинуться я не мог: под коленом не было деревянного бруска — только тронь, и железо ухнет. Молчать-то оно пока молчало, но в то же время тихо и очень больно жгло грудь и колени. А вдобавок к этому ещё и липкий пот застилал глаза.

Мука была неимоверная…

Вскоре хлопанье стихло. Немец подёргал верёвку, ещё немного для порядка проворчал и загрохотал вниз. Во дворе засмеялись.

Я ждал. Стукнула убранная лестница, и наконец голоса стали удаляться.

Перевёл дух и вытер рукавом мокрое лицо…

— Воистину садисты! — проскрежетал я.

Выждал ещё немного и пополз к окну. Не запертая дверца отворилась без скрипа.

На чердаке было как в бане. Пол засыпан опилками. Пыль сразу полезла в нос. Пришлось чихать в рукав, стараясь делать это как можно тише.

Когда глаза привыкли к полумраку, огляделся. Чердак тянулся во всю длину школы, посередине из засыпки торчали кирпичные трубы. На моё счастье, от окна к трубам и дальше по засыпке из опилок тянулись настеленные доски — дорожка для рабочих. По ним я и пошёл, медленно, перенося вес с ноги на ногу.

Доски привели меня к люку — в том конце, где внизу был угловой класс. Крышка тут была квадратная, с железным кольцом вместо ручки. Я лёг рядом, прислушался и, не услышав ничего подозрительного, аккуратно приподнял её немного за край, а затем приник к щели.

Коридор был пуст. Под самым люком виднелась верхушка деревянной лестницы, прибитая к стене, — путь на чердак к трубам.

Из дальнего конца коридора доносились стук ложек и смех.

Обед у немчуры был в самом разгаре.

Я опустил крышку и сел. Ботинки у меня были подбиты гвоздями, и по деревянным ступеням их стук могли бы услышать.

«Значит, придётся разуваться».

Обмотки разматывались бесконечно долго. Но я справился. Потом стянул ботинки, поставил у люка рядышком, носками к крышке, чтобы на обратном пути обуться не глядя, взял в руку пистолет и откинул крышку.

Прикрыв за собой люк и спустившись, почувствовал, что за пятками что-то волочится. Глянул вниз — портянки! Без ботинок они размотались и свисали с ног серыми хвостами. Рассовал по карманам и, вытащив из-за пояса нож, взял его в правую руку.

Пол в коридоре был прохладный. После раскалённой крыши это было почти блаженство.

У двери углового класса стоял ящик: его, похоже, бросили, едва ударили в рельс. Я тронул дверь. Она была не заперта и легко подалась. Видно, санитары собирались вернуться после обеда и доносить остальное.

Скользнул внутрь.

В классе стоял полумрак: свет пробивался только поверх ящиков, через верхние стёкла окон. Штабели тянулись вдоль стен до самого потолка. Парты были сдвинуты в угол.

Я вспомнил, что говорил Гринькович про кладовщика и его книгу.

«Значит, берём только из начатых ящиков и понемногу, — решил я. — Пока не пересчитают, не хватятся».

Надписи на ящиках были чёткие, и моего немецкого вполне хватило.

Prontosil — тёмно-красная жидкость, по пять ампул в коробке. Ниже мелким шрифтом написано «Sulfonamid». Стрептоцид, значит, только для уколов. Таранов без сознания, таблетку ему не проглотить, так что это ему. Убрал пистолет за пояс и взял четыре коробки.

Колоть тоже надо чем-то. В соседнем вскрытом ящике лежали шприцы в никелированных футлярах, десятка два. Я взял три: стеклянный шприц разбить — раз плюнуть, а запасного в лесу не достанешь.

Prontalbin — тот же стрептоцид, только в таблетках. Это для Сидоренко, Терентия и Кузьмы. Да и Ковалёву выпить такую не помешает. Их я набрал с запасом, пять коробок. А на тюбиках в отдельной коробке стояло «Brandsalbe» — мазь от ожогов. Бабкину с его «шашлыком» хватит пары штук.

На гвоздях у двери висели санитарные сумки.

«Одной меньше — никто и не заметит».

Снял крайнюю и сложил в неё добычу, переложив ампулы ватой из распечатанной пачки.

Оставалось найти обещанное Тяпушкину. И это нашлось в ящике учительского стола — пачка чистой бумаги и карандаши.

«Бумагу считать вряд ли кто станет», — подумал про себя я и десяток листов вместе с тройкой карандашей отправились за пазуху.

И тут за дверью загрохотало, и густой бас обиженно взревел:

— Verdammt noch mal! Wer stellt hier Kisten hin⁈

«Чёрт побери! Кто тут ящики ставит⁈» — на автомате перевёл я, вспоминая про тот самый ящик, который грузчики-санитары не донесли.

Мухой метнулся к дальнему штабелю. Он был пониже остальных, мне по грудь, и за ним в углу оставалось немного места. Я залез туда, присел на корточки и прижал сумку к груди.

Дверь распахнулась. Прихрамывая и потирая ногу, вошёл толстый фельдфебель в расстёгнутом кителе и с ключом в руке. Бурча себе под нос, он, не глядя по сторонам, направился прямиком в мой угол — самый дальний от двери.

Там, у штабеля, стоял ящик, из которого торчали бутылочные горлышки. Видно, этот фриц держал его подальше от санитаров.

Он нагнулся, выудил бутылку, глянул на этикетку и довольно причмокнул:

— Für den Herrn Oberstabsarzt… — «Для господина обер-штабсарцта…»

Выпрямился — и замер.

И тут до меня дошло почему… Из щели, куда я забился, в полуметре от него, судя по всему, торчали мои босые пальцы.

Секунду тот смотрел на них, не понимая, откуда в его складе взялись чьи-то голые ноги, и, вероятно, размышлял, что бы это значило. Но додумать я ему не дал.

Поняв, что обнаружен, я распрямился и рванул к нему. Фельдфебель ничего ещё не понял, а я уже был рядом и левой рукой зажал ему рот. От испуга он отшатнулся, споткнулся обо что-то, качнулся, и мы, развернувшись рухнули в проход между штабелями. Да так неудачно, что он оказался сверху. Всем весом немец навалился мне на правую руку и прижал её с ножом к полу. Его пальцы поползли к моему горлу, а в ладонь мне било горячее сопение. Ещё немного — и вырвется, заорёт.

Бутылка, выпавшая у него при падении, лежала у самого моего плеча, и это был мой шанс. Я резко оторвал ладонь от его рта, схватил её за горлышко и, прежде чем немец успел набрать воздуха для крика, ударил его в висок.

Стеклотара разлетелась вдребезги. Противник охнул, закатил глаза и обмяк.

— Уф-ф-ф! — произнёс я.

Мне бы отдохнуть. Но сейчас было совсем