(не) Просто безбашенный - Максим Арх
Прилагая все силы, как можно скорее выбрался из-под тела и еле-еле — в самый последний момент, успел-таки подпереть ящики плечом. Они постояли, подумали и замерли, решив в этот раз не падать.
Я облегчённо выдохнул и тут же посмотрел на немца. Тот не дышал.
«Что ж, обер-штабсарцт обойдётся без этой бутылки. И следующую принесёшь не ты, потому что ты в своё время сделал неправильный выбор. И заключался он не в том, что ты пришёл туда, где был я, а в том, что ты пришёл туда, где были мы — наш народ. И вот итог — тебя больше нет. А мы есть и будем!»
Мысль невольно пронеслась в голове, хотя для философии сейчас время было совершенно неподходящее. Тем более что в дальнем конце коридора задвигались стулья и загудели голоса. Это означало, что обед кончился, и сейчас все примутся за работу.
Ключ, что выронил немец, валялся на полу.
Я, вспомнив, что босиком, стараясь не порезать о стёкла ноги, схватил ключ, в два прыжка оказался у двери и повернул в замке.
Почти сразу в коридоре затопали сапоги. Кто-то подёргал ручку, проворчал что-то про фельдфебеля, который всегда запирает не вовремя, и очередной ящик с грохотом опустили на пол у порога.
Разгрузка пошла своим чередом. А вместе с ней и беготня по коридору, которая, очевидно, была надолго.
Обратный путь через люк был отрезан.
Ключ я сунул в карман, к портянкам и задумался:
«Пока дверь не взломают, фельдфебеля никто не найдёт. А ломать её начнут не сразу: все решат, что он запер склад и ушёл по своим делам».
И тут я вспомнил:
«Ботинки!»
Мои ботинки остались на чердаке у люка.
Посмотрел на сапоги фельдфебеля. Там, вероятно, было что-то под сорок седьмой размер, а может, и больше — такие мне точно не подойдут.
Приходилось признать, что теперь я босой.
Но это никак не отменяло того, что пора было отсюда побыстрее сваливать.
Только вот — как?
Почесал затылок и сообразил, что единственный адекватный вариант — это окно в сад, то самое, что предлагал Гринькович для проникновения внутрь. Но он предлагал пытаться вытащить ящики наружу, и это было опасно. Мне же, с этой стороны, сейчас такое провернуть было проще.
Подошёл к штабелю, закрывающему окно, и стал снимать верхний. На моё счастье, он оказался относительно лёгким. Пока за дверью топали и переругивались санитары, я снимал их один за другим и аккуратненько, как и советовал Семён Романович, ставил у стены. Потом откинул задвижку, распахнул окно и выглянул — никого.
Залез на подоконник и спрыгнул.
Но неудачно. Причём неудача была двойная: мало того что голень вновь отозвалась болью, так ещё и под окном, оказывается, росла крапива в человеческий рост.
И эта самая крапива встретила мои бедные босые ноги так любезно, что я едва не взвыл на всю округу, всячески коря себя за недальновидность. А точнее за то, что не подумал чуть раньше — до прыжка — и не снял с фельдфебеля сапоги, пусть и большого размера'.
«Всё бы было легче! А так…»
Преодолевая жжение и боль, я сам не помню, как добрался до сирени. Там меня уже встречал Гринькович.
Он удивлённо посмотрел на меня, потом на мои ноги, открыл было рот и тут же закрыл.
— После расскажу, — сказал я, морщась от полученных минуту назад не очень приятных ощущений.
Напарник кивнул, забрал сумку, сунул мне в руки карабин, и мы, пригибаясь, двинулись к канаве.
— Получилось? — спросил меня Гринькович в спину. — Могут заметить, что ты там был и забрал?
— Медикаменты? Нет, это вряд ли. А вот труп своего камрада, скорее всего, заметят. Так что давай, рот закрывай, и помчались. А что случилось с немчиком, и почему он стал немного неживой, всего-то от одной бутылки, я тебе тоже чуть позже расскажу.
По лесу я ковылял, морщась и шипя сквозь зубы. Хвоя и сучки впивались в пятки, волдыри от крапивы горели, и с каждым шагом я всё злее вспоминал ботинки, оставленные на чердаке.
«Вот дурак! Ну что бы мне стоило их перекинуть себе через плечо? Или, используя те же обмотки, примотать к себе? Да, в конце концов, можно было их вообще не снимать! Не так уж и громко гвозди бы по дереву щёлкали! Ну, пощёлкали бы немного, и всё. Зато ноги бы у меня были целы!»
Дорогу решили переходить там же, где и по пути в Мохово, — в том месте, где она ныряла в лес.
Она была сейчас безлюдна, и её переход, по идее, не должен был быть сопряжён с каким-то серьёзным риском.
Однако, по закону подлости, перейти сразу не получилось.
Из глубины леса донёсся частый сухой треск.
Мы присели в кустах и прислушались.
— Что это? — спросил напарник. — Что-то как будто едет. Слышь, как приближается. Машина?
Я покачал головой:
— Неа.
— Тогда что? Повозка?
— Думаю, велосипеды. Так трещат их цепи, когда на педали давят изо всех сил.
И я оказался прав. Не прошло и четверти минуты, как из-за поворота вылетели те самые двое, которых мы видели, подходя к Мохово. Теперь они неслись во весь дух, привстав на педалях, с карабинами за спиной. При этом лица у обоих были белые.
«Нашли фуражиров, — сообразил я. — Доедут — и через десять минут вся округа будет стоять на ушах. А у нас двуколка с Тарановым и половина отряда еле на ногах держится».
Необходимо было срочно принимать решение. И я его принял. Вот только существовала одна проблема — стрелять было нельзя: в деревне услышат.
А на двоих фрицев одного ножа мало.
Быстрым движением я сунул Гриньковичу карабин и, не спрашивая разрешения, выдернул у него из-за ремня трофейный нож.
Тот и ахнуть не успел, а я уже прыгнул на первого, который поравнялся с нашим кустом.
Велосипед вылетел из-под нас, мы покатились по песку, и, прежде чем немец въехал, что случилось, мой нож вошёл ему под рёбра.
Второй летел следом, в нескольких метрах. Тормозить на песке было бесполезно. Его колесо врезалось в велосипед камрада, лежащий поперёк дороги, и фриц, взмахнув руками, перелетел через руль и грохнулся на дорогу.
Он тут же завозился, пытаясь сорвать с плеча карабин, но после такого кувырка руки