Горизонталь - Виталий Штольман
– Ну понял я. Не ори. Вижу, что ты снайпер.
– ВДВ, хуле!
– Все, чеши отседова! Надо дотрахать даму. Она ненасытная, жесть просто какая.
– А ты уверен, что, пока ты в Москве был, ее кто-то другой не дотрахивал?
– Ты ж за ней приглядывал.
– Я че, тут солдатом стоять должен под дверью и охранять целомудрие твоей бабы? Как этот, в шапке длинной черной у королевы Англии… – Гусёк помыслил пару секунд и выдал: «Гвардеец Ее Величества».
– Че ты вот пылишь-то?
– А ниче. Пока с Марго крутил, окей, все чин чинарем было, потом не знаю. Не нанимался. И вообще, сам ее охраняй, больно надо мне.
– Да нормальная она. Ни с кем не трахается. Кроме меня.
– Ну-ну, разводит тебя, поди.
– На че?
– Как это на че? Бабки все на нее уже всадил? Им же только бабки да веселье надо. А нам жопу рви! А если рвать не будешь, то ее кто-то другой порвет, понял? И все! Тю-тю твоя любовь!
– Братишка, это женщина-королева, высший пилотаж! Она достойна самого лучшего.
– Как там мать тебя называет? Баламошка? Пошли отседа.
– Никуда я не пойду.
– Когда эта лярва тебя кинет, вспомни, что у тебя есть друзья. Ок? – Кузьма картинно развернулся и, не прощаясь, пошел на выход.
– Ты кого лярвой назвал? – крикнул в спину уходящего Гуська Санёчек. – Братишка, ну хорош! Не делай вид, что огорчился! Я тебя знаю. Ну хоро-о-о-о-ош!
– Набери мне потом, сеньор Каблук! – крикнул уходящий Кузьма и показал ему комбинацию из среднего пальца и кулака.
– Убью гада! – ринулся за ним Кольцов, но тот с диким хохотом ломанул вниз по лестнице.
Ночи любви закончились. Сцена прощания на вокзале была достойна лучшей голливудской мелодрамы, получившей «Оскара». Юлиана рыдала, а он молча вытирал ей слезы и целовал, прижимая свою небритую щеку к ее приятно пахнущим волосам. Подошел автобус.
– Ну все, пока! – шмыгая носом, выдавила из себя белокурая голубоглазка.
– Я приеду к тебе.
– Сейчас не надо.
– Почему?
– Так надо, любимый мой.
– Тогда, когда с Москвы вернусь, приеду.
– Je t'attendrai pour toujours!4
Юлиана зашла в автобус, глядя на Санёчка в грязные окна, пока двигалась к своему месту, затем плюхнулась на сиденье. Взгляды их не отрывались друг от друга. Девчушка вздохнула на стекло и пальцем нарисовала сердечко. Автобус тронулся. Он шел за ним, помахивая рукой.
– Прощай, моя! – еле слышно произнес Кольцов.
Столь сложные душевные переживания требовали разрядки, отчего спустя несколько мгновений в его руках оказалась нольпяточка холодненького пива и соленые семечки. Санёчек уселся на лавочку. Мысли его были только о ней. Изнутри распирало. Надо было с кем-то поделиться, потому на экране телефона появился номер лепшего кореша.
– Здорова, братишка!
– Какие люди? Сеньор Каблук! Добрый день, сеньор Каблук, ваша фрау или, как ее там, мадам уехала? – хохотал Гусёк.
– Я женюсь.
– Че-е-е-е? На ком?
– На Юлианке.
– Ты головой ударился, че ль?
– Чего ты вот начинаешь опять? Я поделиться с другом хочу, а ты стебешь. Какой ты друг после этого?
– Друга, которого на бабу променял? Так сказать хотел, да?
– Не пыли.
– Дурка, разведись сначала, – продолжал веселиться Кузьма.
– Делов-то.
– Вот тогда и поговорим! Кстати, тут батя с Питера вернулся, привез контрабанды. Будешь?
– А чего спрашиваешь? Знаешь же!
– Ты где?
– На вокзале.
– Жди! Скоро буду! К бабам поедем.
– К каким еще бабам? Не хочу я к бабам. Я Юлианку люблю.
– Ты или едешь со мной к бабам и пьешь, или нет.
– Чего нет?
– Ничего нет.
– Ладно, поехали, только я с ними ни-ни.
– Да это похер, главное, чтобы я да-да, а ты будешь отвлекающим маневром. Возьмешь сестрицу моей дамы сердца в оборот.
– Я так и знал, что это очередной блудняк.
– Оставь пистолет, захвати пирожные.
– Да пошел ты.
– Все! Выезжаю!
– Домой еще заедем. Надо шмот чистый вцепить.
– Да не вопрос.
Клавдия Петровна, естественно, негодовала по поводу, где ее сын шлялся неделю. Тарелка с Кремлем разлетелась о ту же стену, на которой церемониально висела. Санёчек покидал дом позорным бегством. Маман его умела мастерски снять все душевные тяжбы, переключив весь праведный гнев на себя.