(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Но вскоре для него это стало неважно, потому что всё закончилось. Не теряя времени, я вскочил на ноги, оставив свой нож там, где он был, и отработал противника одолженным ножом, прежде чем тот справился с ремнём.

На дорогу вернулась тишина. Только переднее колесо одного из велосипедов, тихо поскрипывая, ещё продолжало крутиться.

Посмотрел на сапоги первого. Потом второго.

Стянул их с обоих, после чего достал из кармана свои портянки и сел на песок.

Те, что были у первого, оказались малы — нога и без портянки еле влезла. Зато сапоги второго пришлись впору.

Притопнул — вроде нормально!

Поднялся, вытер одолженный нож о китель одного из покойников и протянул его Гриньковичу рукоятью вперёд.

— Благодарю. Выручил.

Семён Романович взял нож, но засунуть его за ремень сумел только с пятого раза, во все глаза смотря то на меня, то на немцев, то на двухколёсный транспорт.

Я проследил за его взглядом и, шмыгнув носом, спросил:

— На велосипедах хочешь поехать? Но ты учти, что по дороге нам ехать нельзя. А в лесу с ними одна морока. Так что, может, лучше по старинке — пешочком? А? Чего молчишь?

А тот всё стоял, молча вращая глазами и, очевидно, пытался прийти в себя от этого тяжёлого похода.

Обратно шли лесом. Минут через тридцать между берёзами мелькнула знакомая поваленная коряга, и из-за неё поднялся Ковалёв с карабином. Разглядел нас, опустил ствол и махнул рукой в сторону кустов, где стояла двуколка. В два часа, которые в шутку дала нам Маша, мы уложились.

Первым к нам подскочил Тяпушкин и уставился мне на ноги.

— Ванька, а ботинки где? Ты ж в немецких!

— Мои на чердаке у люка стоят, — буркнул я. — По случаю, на эти махнулся.

Тут подошла Маша, и Гринькович протянул ей сумку. Она раскрыла её прямо на коленях, вынула коробку с ампулами и поднесла к глазам.

— Пронтозил… — прочитала она и подняла на меня взгляд. — Красный стрептоцид. Это то, что нужно.

Я кивнул.

Она протёрла шприц остатком йода из пузырька, набрала лекарство и сделала Таранову укол в плечо. Политрук от укола даже не дёрнулся. Лежал на носилках и часто дышал.

Девушка отсыпала на ладонь таблетки и пошла с ними к тем, у кого был жар и кашель. Бабкину достался тюбик с мазью.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь шашлык будет с соусом.

Я тем временем подошёл к Зуброву. Лейтенант сидел на берёзовом пне, вытянув раненую ногу. Увидев, что я встаю по стойке «смирно» он махнул и показал, чтобы я присел рядом. Устроившись, я доложил всё как было, от раскалённой крыши до велосипедистов. Зубров слушал, не перебивая.

— Следы на дороге остались? — спросил он, когда я закончил.

— Никак нет. Велосипеды закинули в кусты, тела оттащили в кювет и прикрыли ветками. Так что в лесу всё тихо. Только вот на складе…

— Там фельдфебель остался. И ботинки твои у люка, — закончил за меня он, потом чуть подумал и произнёс: — Никак там тихо не получалось?

— Нет. Он меня увидел. Что мне было делать?

— Ну да… Всё правильно… Молодцы, что вернулись и задание выполнили! Иди, отдыхай.

Я поднялся, вытащил из-за пазухи сложенные листы и карандаши и пошёл к Тяпушкину.

— Обещал — держи. Тетради не было, вот листочки и карандаш.

Слава расплылся в улыбке и поблагодарил.

И тут со стороны Мохово, из-за поля, донёсся звук мотора, потом второго.

Зубров сразу же скомандовал:

— Привал закончен! Уходим!

Таранова уложили на двуколку, рядом разместились другие тяжелораненые бойцы, и отряд тронулся.

Направлялись мы теперь вглубь леса, подальше от дорог: после фуражиров и велосипедистов соваться на них было нельзя. Под ногами тянулась старая просека. Заросла она давно: колея едва угадывалась в траве, кое-где прямо на ней поднялись молодые осинки, и двуколка пробиралась между ними, цепляя бортами кусты. Трясло здесь сильнее, чем утром: поперёк колеи то и дело выпирали корни, колёса проваливались в колдобины, и после первых же толчков Таранов застонал в голос.

Маша шла рядом с Тарановым. Когда двуколку качнуло во второй раз, она вскинула руку.

— Стойте! Снимайте его. Товарищи, такая тряска его добьёт.

Я с этим был согласен. Закрытую черепно-мозговую травму тревожить лишний раз точно не стоило. Да и другие спорить с ней не стали, ибо понимали, что санинструктору, которая отвечает за их здоровье, гораздо виднее. А потому политрука безропотно, невзирая на то, что идти будет тяжелее, переложили обратно на носилки. Первыми взялись Гринькович с Тяпушкиным, за ними должны были встать Полозов с Ковалёвым, потом я с Кузьмой.

В коляске остались Сидоренко с Терентием. На освободившееся место Маша усадила Зуброва, и лейтенант на этот раз не отказался. Втроём они заняли всё, и места больше не осталось.

— Раз товарища политрука на носилки переложили, может, вообще двуколку бросим? — негромко спросил Полозов, шагавший рядом. — Шуму от неё на весь лес.

— Нет, — сказал я. — Пока возможность проехать есть и лес пускает, пусть раненые едут. Если будут ухудшения, то всех на руках не унесём.

Мне самому тяжело было передвигаться пешком. Ушиб оказался более серьёзным, чем я думал ранее. Голень после крыши и прыжка в крапиву постоянно ныла. Но я терпел — шёл и хромал, не претендуя на коляску, ибо тем, кто был на ней было ещё тяжелее.

Не прошли мы и сотни шагов, как к стуку колёс прибавился новый звук. Ось у двуколки начала скрипеть. Причём довольно громко и с присвистом, на каждом обороте колеса. И звук этот, в тихом лесу, разносился, наверное, на версту, а то и более.

Кузьма, который вёл лошадь под уздцы, оглянулся на колёса и сплюнул.

— Ось сухая. Смазать бы. Маслом. Или жиром.

— Жира нет. А масла тем более, — отозвался от носилок Тяпушкин. — Может хоть водой польём, из фляги?

— Вода поможет только на минуту, — покачал головой Дацкевич, не оборачиваясь. — Высохнет, и опять колесо завоет. Товарищ ефрейтор прав — тут жир нужен.

— Так, где его взять?

— А колбаса у тебя на что? — подал голос Бабкин. — С обоза же у нас ещё осталась, копчёная. С неё жир так и течёт. Или мы всю съели?

— Осталось малёха, но… колбасу на колесо… — проворчал Слава. — Жалко ж… Её съесть лучше…

— Тебе бы лишь бы пожрать…

— Так что тут смешного? Естественно бойцу силы нужны, чтобы воевать, — заступился за себя Тяпушкин. А потом полез в вещмешок, вздыхая: — Это