(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Зубров повернулся ко мне.

— О чём политрук сказал? Какое знамя?

— Знамя полка, товарищ лейтенант, — ответил за меня Тяпушкин. — У Ваньки оно, с первых дней.

Я развязал вещмешок и достал со дна, из-под немецких документов, свёрток в грязной холстине. Распустил бечёвку и отогнул край. Под холстиной показался красный бархат с золотой бахромой и вышитой цифрой полка.

— Я политруку слово дал, что донесу, — сказал я.

Зубров долго смотрел на бархат. Потом протянул свёрток обратно.

— Раз слово дали — несите. Пусть пока будет у вас.

Копать решили наверху, на краю оврага: внизу была глина, а там песок. Место выбрали, у старой сосны с раздвоенной вершиной, и первым делом сделали ножом на стволе затёс, чтобы потом найти могилу, если придётся.

Лопатка у нас была одна, поэтому копали по очереди.

Песок шёл легко, зато корни попадались один за другим, и Тяпушкин рубил их наотмашь тесаком Ковалёва.

Глубоко копать не стали: сил ни у кого не осталось.

Тело политрука подняли из оврага. Несли вчетвером, оскальзываясь на глинистом склоне, и поставили носилки у края ямы.

Лейтенант опустился на здоровое колено, расстегнул политруку нагрудный карман и достал документы.

Маша поправила на Таранове гимнастёрку и застегнула ворот на последнюю пуговицу. Потом его опустили в могилу.

Я достал из мешка свёрток, снял холстину и развернул знамя над могилой. Бархат качнулся на ветру, блеснула бахрома.

Зубров снял пилотку и негромко заговорил:

— Товарищи. Политрук Таранов вывел людей с того берега и вёл нас всех, пока мог. Мы этого не забудем. И за него, и за всех, кто остался лежать позади, мы с немцами ещё посчитаемся. Прощай, Андрей Николаевич.

Он наклонился и поцеловал край знамени. Я свернул его, обернул холстиной и убрал.

Засыпали быстро, лопаткой и ладонями. Холмик вышел низкий. Бабкин наломал сосновых веток и сложил на нём звезду.

Я попросил у Тяпушкина карандаш, расстегнул планшет и развернул карту. Рядом с крестом, которым я отметил Серёгу, поставил звёздочку и вздохнул — хотелось, чтобы новых отметок на карте больше не прибавлялось.

Зубров надел пилотку и повернулся к нам.

— Ночуем здесь. Выходим на рассвете.

— Я предлагаю идти сейчас, товарищ лейтенант, — сказал я. — Чем дальше уйдём, тем лучше. Нечего рассиживаться.

Несколько человек обернулись к нам.

Командир хмыкнул и кивнул в сторону:

— Безбашев, отойдём.

Прошли вдоль края оврага подальше, чтобы нас никто не слышал, и лейтенант остановился.

— Вы молодец, Безбашев, — начал он. — Я это вижу, и все это видят. Лекарства вы принесли, по дороге ещё и немцев убрали. Отряд вы не раз вытаскивали. Вы мой помощник и помогаете всем нам. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сосны и продолжил: — Но командир в отряде должен быть один. Старший по званию теперь я, и командую я. Оспаривать мои приказы при людях вы не можете. Это неправильно, особенно сейчас. Если у вас есть вопрос или вы с чем-то не согласны, подойдите ко мне, и мы поговорим. Ясно?

— Виноват. Понял, товарищ лейтенант.

— Так вот. Привал я не просто так организовал, а потому что люди устали. Лекарства, в том числе и благодаря вам, теперь есть: Маша раздаст, кому что, обожжённых намажет. Отдохнём, и к утру всем полегче станет. А ночью немец в чащу не полезет. Согласны?

— Полностью согласен! — сказал я и добавил: — Ещё раз, простите, за нарушение субординации.

Зубров кивнул и захромал обратно к оврагу, втыкая палку в песок.

«Прав лейтенант, — подумал я, глядя ему в спину. — Единоначалие — вещь правильная, а в нашем положении тем более. А потому — отдых так отдых».

К сумеркам по дну оврага потянуло прохладой. Маша ещё раз обошла раненых с таблетками и вновь намазала Бабкину руку. Кто-то уже спал, остальные полулежали, прислонившись к склону.

И тут с северо-востока снова загремело, чаще и отчётливее, чем днём. Глухие удары шли один за другим, и теперь это уже было похоже на бой.

Сидоренко сел и долго слушал.

— Это ж в Осовце, — сказал он. — Держатся наши.

И весть эта всех взбодрила. Теперь мы знали, что цель нашего похода реальна и находится в досягаемости.

Правда, тут стоит признаться, несмотря на то, что я жил ранее в другом времени, про Осовец я знал немного. Из памяти удалось извлечь лишь крупицы информации. Крепость стояла на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. Сейчас там, как мы уже знали, находился укрепрайон, а значит, гарнизоны и пушки. Что будет с этой крепостью дальше, это мне вспомнить не удалось.

Зато сейчас я слышал главное: раз в той стороне время от времени гремит, значит, крепость держится и бой там идёт. Немцы, похоже, не рискнули лезть на такую оборону в лоб, обошли её и теперь держат в осаде, а наши не дают им покоя.

«Как пробраться к крепости и перейти к своим, если там проходит рубеж обороны, ещё придётся подумать, — прикинул я. — Ну да ничего, проблемы будем решать по мере их поступления. Главное сейчас — пробраться поближе».

Я оглядел своих боевых товарищей. В глазах у каждого светилась надежда, и по лицам было видно, что думают все об одном: «Там наши, туда и надо пробиваться. А как дойдём, так и кончится окружение, а с ним и всё, что мы вынесли за эти дни».

На северо-востоке всё громыхало. Глухие разрывы то сливались в сплошной гул, то надолго пропадали, и тогда в овраге становилось слышно, как фыркает у кустов лошадь. Я сидел у дерева, вытянув больную ногу, и прикидывал, как лучше нам будет пробиться к крепости, когда рядом, опираясь на палку, остановился Зубров.

— Безбашев, карту.

Я расстегнул планшет и протянул ему сложенный лист.

Зубров развернул карту на досках двуколки и наклонился пониже. Уже заметно темнело и в сумерках надписи читались уже с трудом.

Не разгибаясь, он позвал:

— Дацкевич, Полозов ко мне.

Егерь спустился с края оврага, следом подошёл Полозов. Гринькович явился без зова и пристроился у него за плечом. Зубров глянул на него, но гнать не стал и снова склонился над картой.

Мне смотреть было незачем: за эти дни я выучил её наизусть. Севернее нас жирной линией шла большая дорога, а за ней, на северо-востоке, чернел кружок с подписью «Osowiec», на который мы все эти дни молились, как на икону.

Наш «штатный» переводчик наклонился над заштрихованным пятном южнее