(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Попробовать пробиваться на восток можно, Артём, — ответил я и, увидев, как тот радостно закивал, услышав мою якобы поддержку, добавил: — Дойти нельзя. Положим всех у первой же засады. Нас, и таких, как мы, там уже давно ждут. Поверь мне! Поэтому надо не туда идти, а в другую сторону. Пройдём краем болота и уже после этого повернём к нашим.

Ковалёв стиснул челюсти и перевёл взгляд на лейтенанта.

— У нас сил уже нет, чтобы такие крюки делать!

Зубров помолчал, глядя на тёмную карту, которую уже нельзя было разобрать, а потом произнёс:

— Отдыхаем. Поднимаемся, как начнёт сереть, чтобы к четырём нас тут уже не было. Идём как решило большинство — к болоту. Потом на восток.

Сон пролетел незаметно. И вывел из него меня Ковалёв, который тронул за плечо и пошёл к следующему.

Небо над соснами к этому времени уже чуть посерело, а на дне оврага было ещё темно. Пить хотелось всем, но воды не осталось ни капли: последнюю ещё вечером отдали раненым.

Бабкин потряс пустую флягу над ухом и вздохнул:

— Ничего, скоро вдоволь напьёмся. Идём к болоту. Воды там будет — хоть залейся.

— Из болота пить нельзя ни в коем случае! И не вздумайте даже! — Тут же встряла Маша. — Животы скрутит, и кто тогда кого понесёт?

— Ручей, — отозвался Полозов. — На карте, по нашему пути, в низине он должен быть. — Поправил очки. — Там была синяя линия и подпись: Bach. Это ручей. Я вчера ещё подумал, что фамилию композитора напоминает.

— Это который музыку писал? — уточнил Бабкин.

— Он самый.

— Живой?

— Кто? Композитор?

— Ну не я же…

— А… Нет — он умер… Давно…

— Ясно. Ну да ладно — пусть хоть с водой тогда поможет, — скаламбурил Бабкин и обратился к егерю. — Есть там музыкальный ручей-то?

— Есть, — подтвердил Дацкевич. — В жару мелеет, но вода будет.

— Значит, к нему и выходим, — решил Зубров.

— Разрешите в авангард, с дозором, товарищ лейтенант. Низина незнакомая, хочу видеть, что будет перед нами, сам, — обратился я к нему.

— А нога?

— За ночь отошла. Маша на ночь мазью намазала и туго забинтовала. Полегче стало.

Зубров посмотрел на меня, потом на ногу и кивнул.

— С кем пойдёшь? С Дацкевичем и Бабкиным?

— Да.

— Хорошо. Действуйте.

Из оврага выбрались по склону, там, где он был более пологим. Дальше пошли лесом, по мху.

«Хорошо, что мох, — отметил я. — Колея от двуколки на нём почти не видна, и можно теперь следы не заметать».

Потом лес пошёл под уклон, и мы спустились в низину. Она заросла ольхой и папоротником по пояс. Под ногами то и дело попадались кочки. Лошадь на них спотыкалась и упиралась, и Кузьма, ведя её в обход, вполголоса успокаивал: «Ну-ну, милая, тише…»

Небо на востоке светлело, но в лесу было ещё темно, а понизу стелился туман.

Вскоре заросли поредели. И тут мы увидели, что трава в некоторых местах примята: кто-то совсем недавно прошёл здесь к ручью.

Я поднял руку, и Дацкевич замер рядом.

В ту же секунду из кустов на пригорке у ручья, шагах в пятидесяти от нас, окрикнули:

— Стой! Кто идёт? Стрелять буду!

С оттяжкой лязгнул затвор.

Мы сразу же упали на землю. Позади я слышал, как залёг весь отряд, причём без команды, ибо за последние дни этому научились все.

Вжимаясь в землю, стал прикидывать:

«По идее, немцы так не окликают. Тем более — по-русски. Они б если и гаркнули, то на своём. А потом пустили ракету или вообще, сразу открыли бы стрельбу. А эти говорят на нашем. Значит, свои? Возможно. Только свои сейчас на нервах: напуганные, голодные, злые и палец всегда на спуске. Дёрнется у кого-нибудь рука, и перебьём друг друга, не узнав, по кому стреляли».

— Свои! — гаркнул рядом со мной не растерявшийся Бабкин, а потом спросил: — А вы кто будете?

— Пароль! — произнесли из-за кустов, проигнорировав его вопрос.

— Это вы пароль называйте! — вмешался я.

— Мы первые спросили! — не сдавались с той стороны.

— Ну и что, что первые. А мы вторые. Да и вообще нас больше! — донёсся от отряда голос Тяпушкина, решившего прийти в прениях на помощь.

Я хмыкнул.

«Вот и всё, военная тайна раскрыта».

Зубров был такого же мнения и рявкнул на Славу:

— Тихо ты.

В кустах напротив посовещались, и другой голос, моложе и злее, крикнул:

— Это сколько это — больше⁈

— Сколько надо, столько и больше! — вновь не растерялся Бабкин.

— Тогда это… а ну, выходь по одному и руки вверх!

— Ага, разбежались! Сами выходите!

— Мы не выйдем! И это… стрелять сейчас будем, если пароль не назовёте! По-хорошему говорю: а ну называйте пароль иначе конец вам!

Лязгнул второй затвор, на этот раз с нашей стороны: кто-то тоже был на нервах и не выдержал. Кто именно, я не видел. Но знал, что бардак этот надо прекращать, ибо орали мы так, что немцам оставалось только прийти на голоса и всех нас взять тёпленькими.

За спиной зашуршал папоротник. К нам подполз Зубров, а за ним Тяпушкин.

Командир лёг рядом со мной и долго не мог отдышаться.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я с ними поговорю, — предложил я, сказав тихо, чтобы слышал только он. — А то орём на весь лес, словно на дискотеке.

Зубров перевёл дух, и спросил:

— Ты думаешь там красноармейцы?

— А кто ж? Конечно, наши. Просто испуганы.

Тот подумал, а потом кивнул:

— Давай. Мы тебя прикроем. Если что, падай на землю.

Я приподнялся на локтях и крикнул в сторону пригорка, стараясь, чтобы голос звучал весело:

— Мужики, какие сейчас пароли! Никто их не знает, и знать не может. Отступление же… Поэтому есть предложение!

Напротив, чуть помолчали, а потом спросили:

— Это какое?

— Выходи кто смелый, один на один, поговорим. Кто у вас старший? Вот пусть и выходит.

В кустах вновь помолчали. Потом хриплый голос спросил с подозрением:

— А если вы немцы?

— Так и мы не знаем кто вы. Но мы точно знаем, что мы — не немцы. А вот с вами пока не ясно. Вот я и предлагаю проверить.

— Мы тоже не немцы!

— Тогда выходи тет… — тут я прикусил язык, чтобы не сказать: тет-а-тет. — «А то вдруг он такого слова не знает и подумает, что немецкое».

Но невидимый визави расслышал мою недоговорённую фразу по-своему:

— Я не дед! — крикнул он.

— Вот и хорошо, — похвалил