(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Рядом шевельнулся Зубров. Подтянул под себя здоровую ногу и приподнялся.

— Сам пойду. Я командир.

— С вашей ногой, товарищ лейтенант, лучше не надо! — Я не повернул головы, следя за кустами. — Вы сюда еле доползли.

— А у тебя самого нога.

— Моя — это ерунда против вашей. Если там немцы, вы не уйдёте. А я уйду.

Зубров поморщился. Крыть ему было нечем.

И я не стал терять больше времени.

— Всё иду, — сказал я и встал.

До пригорка тянулась неширокая поляна. Трава на ней была по колено. Руки я держал перед собой, ладонями вперёд, а хромать себе запретил: переговорщик, который ковыляет, выглядит просителем.

«Если это хитрые немцы, с переводчиком, то я сейчас первый лягу, — думал я на ходу. — Но, тут уж ничего не поделаешь. Придётся рискнуть. Да и умру, если что, не зря — остальные хоть успеют уйти».

Из кустов поднялась фигура и пошла мне навстречу. Невысокая, с винтовкой за спиной, у которой, к моей радости, ствол был вверх. Руки тоже пустые.

Мы остановились в двух шагах друг от друга. Лица в сумраке я не различал: серое пятно под пилоткой, и только.

— Ну? — спросило пятно.

— Здорова! — произнёс я.

— Здорова! — произнёс визави.

— Документы есть?

— А у тебя?

Мы оба полезли за комсомольскими билетами и одновременно поняли, что в таком сумраке их можно разве что понюхать.

Я достал из кармана фонарик, прикрыл его ладонью и нажал кнопку. Лампочка дала тусклый красный свет, в нём на секунду проступило чужое лицо в щетине.

Собеседник отшатнулся.

— Немецкий…

— Ну да, — не стал отрицать я. — Трофейный. — И тут же надавил. — Так ты будешь смотреть или ты ночью как кошка без фонаря всё видишь?

— Не вижу, — буркнул тот. Постоял секунду в нерешительности, а потом вновь приблизился.

Присмотрелся. Потом поднял на меня глаза, вновь опустил их на книжицу, и тут батарейка кончилась на самом интересном месте.

Собеседник втянул воздух и произнёс:

— Слушай, а ты это… Безбашев, что ль? Тихоня из второй роты?

Я на миг растерялся: меня узнали…

Пришлось сразу же вспоминать и озвучивать легенду.

— Ага. Я. Только я контуженый, никого не помню.

— Ничего себе. И меня не помнишь? Присмотрись, — он покрутил головой.

— Нет, — ответил я даже не пытаясь всмотреться.

— Вот это да… — удивлённо сказал мужик.

— А ты из нашей роты кого ещё знаешь? Ну хоть на букву: «Тя»…

— Тяпушкин, что ль? Его имеешь в виду? Так его весь наш батальон знает.

— А зовут его как?

— Вячеслав. Славка.

Имя мог знать только тот, кто и правда служил с нами в одном батальоне. И это меня убедило, что передо мной не враг, а красноармеец.

Я повернулся назад и крикнул:

— Слава! Поди сюда!

Тяпушкин поднялся из папоротника не сразу. Вероятно, у лейтенанта разрешения спрашивал. Он начал не спеша подходить к нам ближе, вглядываясь в темноту, а потом бросился бегом.

Когда добежал, произнёс:

— Ветлугин! Ты, что ли⁈ Товарищ сержант, ты живой!

И сгрёб его в охапку вместе с винтовкой.

Мужик крякнул, но вырываться не стал. Он и сам радостно колотил Славу по спине и приговаривал что-то неразборчивое и матерное. Потом обернулся к кустам, где были его товарищи и произнёс:

— Ребята, а ну выходь. Тут свои! Наши!

Я тоже повернулся и крикнул отряду.

— Это свои!

Из кустов напротив поднялись бойцы. Наши тоже выбирались из папоротника, и через минуту поляна наполнилась людьми. Говорили все разом.

Двое ветлугинских узнали Гриньковича и тискали его с двух сторон, а Семён Романович отбивался и бурчал, что рёбра у него не казённые и не железные.

Тяпушкин хлопнул по плечу какого-то рыжего рослого бойца:

— Ты ж не из нашего… Ты из третьего взвода! Это ты ж у нас на стрельбище всю обойму в чужую мишень всадил!

— Так моя в тени стояла, и видна плохо была, — весело объяснил тот.

Я стоял в стороне и вытирал о штаны мокрые от росы ладони.

«Выходит, это сержант Ветлугин. Настоящий Иван его знал, а я видел впервые. Ну хоть фамилию теперь буду знать».

Ветлугин наконец отстранился от Славы.

— Вас сколько? — спросил я.

— Шестеро. А вас?

— Дюжина.

— А орали, будто рота, а то и полк.

— Это Тяпушкин. Он всегда за полк орёт.

— Командует кто? — спросил Ветлугин.

Тяпушкин перестал улыбаться.

— Командовал товарищ политрук.

— Таранов? А где он?

— Нет его больше. Схоронили Андрея Николаевича. Вчера.

Ветлугин оглядел отряд. Невысокий, жилистый, лет тридцати, он поворачивал голову медленно, от одного к другому, словно всё-таки искал среди нас седую голову политрука.

Потом он спросил:

— А кто теперь вместо него?

— Лейтенант Зубров, — ответил Слава и указал на подошедшего.

Командир стоял, опираясь на палку.

Ветлугинские выстроились перед Зубровым. Сержант задержал взгляд на воротнике без петлиц, подобрался и доложил:

— Товарищ лейтенант, сержант Ветлугин, триста двенадцатый стрелковый. Со мной пятеро: двое из нашего полка, из третьего взвода. А троих по дороге встретили: пограничник, сапёр и радист. Просим принять нас всех в отряд.

Новенькие назвались по очереди.

— Гусев, пограничник, с заставы.

— Клишевский, радист.

Коренастый буркнул:

— Мельников.

Ветлугин тут же добавил:

— Да — это Мельников, сапёр. Он у нас контуженый и неразговорчивый.

— Принимаю и неразговорчивых, — сказал Зубров и спросил: — Мы знаем, что здесь где-то есть ручей…

— Да, — кивнул сержант. — Сейчас покажем.

Как оказалось ямку в русле под пригорком они вырыли ещё вчера. Вода набиралась в неё медленно, но набиралась. Маша первой наполнила флягу и понесла Сидоренко, потом Терентию.

— Наполовину, чтоб всем хватило, — распорядился командир. — Потом быстро набираем воду и уходим отсюда. А то наорались на всю округу.

Кузьма отвёл лошадь ниже по течению. Та жадно припала к воде, но через минуту Кузьма потянул её за повод, бурча:

— Перепьёшь — дальше не пойдёшь.

Пока набирали воду, я разглядывал новеньких. Рыжий со своим товарищем, молчаливым парнем с перевязанной ладонью, от наших не отходили: столько дней по лесу, а тут свои, из одного полка. Гусева было видно издалека по зелёной пограничной фуражке, менять её на пилотку он, похоже, и не думал.

Мельников, широкий в плечах, присел у двуколки на корточки и мял в пальцах землю из-под колеса. Колесо просело тут в сырую землю на ладонь.

«Сапёр, — отметил я. — Прикидывает, пройдёт ли коляска дальше, к болоту».

Худой Клишевский стоял в стороне. Воротник гимнастёрки у него был застёгнут на все пуговицы, хоть сейчас в штаб на доклад. За спиной на лямках висел тяжёлый ящик,