Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька сбросил газ.
Где-то здесь, справа, где была копна, он рванул Дуську с дороги в поле, между копнами, и встал за копной. Нина в канаве, Аполлинарий в шляпе, баянист с баяном на груди, кузов, брус, ДП в гнезде.
Колька посмотрел на небо, серое и пустое. Потом на лес, туда, куда ушёл тот, с дымным хвостом: перевалил через лес и пропал. И что-то упало далеко, глухо, будто тяжёлое на землю.
Или показалось.
Два года Колька не знал, показалось или нет.
— Батя, — сказал сзади Равиль. Он ехал за ним на «харлее», впереди своих, и теперь остановился рядом, не глуша мотор. — Это ж тут. Да?
— Тут.
— Он там пропал. — Равиль показал рукой на лес. — Я видел. Я под ЗИСом лежал, с домкратом. Я видел, как он за лес ушёл.
Колька посмотрел на Равиля, потом на лес.
— Пять минут, — сказал он Лукичу.
Лукич посмотрел на него, ничего не сказал, вылез из кабины и пошёл к Синицыну. Колька видел, как Синицын слушает, краснеет и кивает.
До леса было с версту. Колька сел к Равилю в коляску, и Равиль погнал по полю, через бурьян, в объезд воронок, так что коляска отрывалась от земли и Колька держался.
На опушке начинался березняк, молодой, густой. Равиль заглушил мотор, и стало тихо, только капало с берёз.
Они пошли. Колька шёл и смотрел, сам не зная на что: на траву, на берёзы, на кусты. Метров через двести березняк расступился.
Это была даже не поляна, а маленькая проплешина, выжженная когда-то и заросшая теперь розовым иван-чаем: иван-чай всегда первым растёт на пожарищах.
Посреди иван-чая лежало крыло.
Ржавое, изломанное, как у чайки, оно было только половиной крыла, а другая половина торчала из земли метрах в десяти. Дальше лежал мотор, ушедший в землю по самые цилиндры, хвост с облезлой свастикой и колесо, одно, в обтекателе, в штанах, которое торчало вверх из иван-чая, как гриб.
Юнкерс.
Колька стоял. Равиль стоял рядом и снял пилотку.
Они подошли ближе. Кабины не было, была только дыра в земле, заросшая травой. Под крылом, под ржавым листом, что-то белело, но Колька не стал смотреть: это было не его.
Он обошёл хвост и посмотрел на брюхо, на то, что от брюха осталось. Там были дырки, рваные, рядом, строчкой, как швом.
Его строчка. Весь диск, не по три.
— Твой, — сказал Равиль.
— Мой.
— Два года лежит.
— Два года.
— А ты не знал.
— Не знал.
Равиль помолчал, потом засмеялся тихо, коротко, удивлённо.
— А Лукич его на учёт не ставил, — сказал он. — Он думал, показалось. Все думали. Аполлинарий потом в Москве всем рассказывал, что сбили, а сам не верил. Фотограф даже снимок не получил, у него плёнка засветилась. Никто не знал.
— Никто, — сказал Колька.
Он стоял и смотрел на ржавое колесо в штанах, торчащее из иван-чая, и ничего не чувствовал, ни радости, ни гордости. Странно было: как будто нашёл старую вещь, свою, потерянную, уже ненужную, а всё равно свою.
— Фомич, — сказал он. — Значит, не показалось.
Равиль не спросил, кто такой Фомич: он знал, что у Кольки свои счёты. Они пошли обратно.
— Батя, — сказал Равиль у мотоцикла. — Поляну помнишь?
— Помню.
— Она тут недалеко. Где концерт. Полторы версты.
Колька посмотрел на дорогу, на роту. Студеры стояли и ждали, а пять минут давно кончились.
— Давай, — сказал Колька.
Поляну Равиль нашёл сразу, а Колька бы искал. Равиль помнил, где лежат брёвна под водой, Равиль помнил всё, где ездил.
Дальше был лес, старые сосны, и под соснами открылся просвет — поляна.
Колька узнал её по соснам, по той, у которой он стоял у задних рядов и делал вид, что его тут нет. Сосна была та же, только кора на ней была посечена осколками снизу доверху.
Колька смотрел на поляну. Здесь стояли Дуська и Равилев ЗИС, задом друг к другу, с откинутыми бортами, и получился помост. Над помостом натянули маскировочную сеть, и бойцы натыкали в неё жёлтых берёзовых веток, как в театре.
Здесь, на траве, на пнях, на ящиках, сидели триста человек, гвардейцы, худые, чёрные от пороха, небритые. Они хохотали над Аполлинарием и подпевали «Катюшу», сначала тихо, потом громче, потом всей поляной. А потом замолчали, когда Нина запела «Степь», тихо, почти вполголоса, и вся поляна молчала.
Колька помнил лица, не все, но несколько. Рыжего в первом ряду, с забинтованной рукой. Пожилого, с усами, у которого текло по щекам. Мальчишку, совсем мальчишку, который всё время оборачивался и искал глазами шофёра, сбившего юнкерса, и нашёл. Колька видел, как он смотрит. Мальчишка ему тогда подмигнул, а Колька не ответил, сделал вид, что не видит.
Андрей знал, где они будут через месяц.
Под Вязьмой, в октябре, в кольце, в котле. Андрей читал про него в другой жизни, читал цифры: сколько вошло, сколько вышло. Вышло мало. Тогда он читал эти цифры и ничего не чувствовал, цифры как цифры.
Теперь у цифр было лицо, рыжее, с забинтованной рукой.
На поляне стояли кресты.
Берёзовые, аккуратные, они стояли ровными рядами, по линейке, как окопы в поле, и на каждом кресте висела каска, глубокая, с козырьком, немецкая. Ряд, ещё ряд, ещё.
Немцы хоронили своих на этой поляне, там, где сидели гвардейцы, где пела Нина, где стояла Дуська с откинутым бортом.
Колька стоял и смотрел на каски.
Равиль стоял рядом. Колька видел, как он достал из кармана губную гармошку с оленем, ельнинскую, ту, что с площади, из сорок первого, и держал её в руке, глядя на неё.
Колька ждал, что он заиграет «Степь», как на Новый год, как тогда Нина.
Равиль не заиграл. Подержал гармошку и убрал обратно в карман.
— Тут Нина пела, — сказал он. — Тут не надо.
Колька кивнул.
— Батя.
— Ну.
— Ты тогда знал? — спросил Равиль, не глядя на него, глядя на каски. — В сорок первом? Когда они тут сидели. Ты знал, что они…
Колька молчал.
Равиль ждал. Два года он ничего у Кольки не спрашивал, ни откуда он знает, ни что он знает, ни разу. Он был болтун и лихач, но дураком не был.
— Знал, — сказал Колька.
Равиль медленно кивнул.
— И не сказал.
— Кому?