Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Два года, — сказал Колька.
Лукич кивнул, отломил ещё и, не спрашивая, положил Кольке на колено. Потом потрогал за пазухой пуговицу и подержал.
— Ну и правильно, — сказал Лукич. — Ну и правильно, что живой.
Колька ничего не ответил и ел хлеб.
Над шоссе летели на юг гуси, а колонна шла на запад, на Смоленск.
В Митяевой сумке, на дне, лежал пустой платок, только в складках чёрное.
А на коленях у Лукича лежал хлеб — на одного.
На живого.
Глава 10
Записку привезли пятнадцатого сентября.
Рота стояла у Днепра, под Дорогобужем. Днепр тут был узкий, совсем не тот, что у Соловьёвой переправы, где в сорок первом всё горело, а молодой, почти речка. Сапёры навели через него мост на козлах, и рота шестой день возила по нему снаряды на тот берег: туда гружёные, обратно пустые, туда-обратно.
Колька лежал под Геной и смотрел карданный. Крестовина на заднем мосту начала подстукивать, чуть-чуть, еле слышно, так что никто бы и не услышал. Колька услышал ещё вчера и со вчерашнего дня не мог думать ни о чём другом.
— Бирюков! — крикнул кто-то. — Сержант Бирюков тут есть?
Колька не вылез: крестовина была важнее.
— Есть, — сказал Лукич, который сидел на подножке Гены и считал ящики в накладной. — А тебе зачем?
— Записка ему.
— От кого?
— А я почём знаю. От бешеной.
Тут Колька вылез.
У Гены стоял шофёр, немолодой, плотный и сутулый, в замасленной телогрейке, хотя было тепло. Лицо у него было круглое, рябоватое, усы щёточкой. Колька его знал, хотя видел всего один раз: в марте, в Баладжарах, на станции, когда отдавал.
Это был Фомичёв, саратовский хлебовоз.
Фомичёв тоже узнал его и посмотрел сначала на Кольку, потом на его руки, чёрные от смазки, на погоны и на Гену.
— Ты, что ль, — сказал Фомичёв. — Вот ты, значит, какой. Я и не запомнил тогда.
— Я.
— Тогда на, держи. — Фомичёв полез за пазуху, достал сложенную вчетверо бумажку и протянул. — И объясни ты мне, сержант, Христа ради. Что это такое было.
Колька взял бумажку и развернул. Это был тетрадный листок, исписанный химическим карандашом: буквы крупные, ровные, злые, «З» с хвостиком.
«Бирюкову. Захар у меня. В.»
Колька стоял и смотрел на листок.
Лукич перестал считать ящики, встал, подошёл и заглянул ему через плечо. Читал Лукич медленно, шевеля губами, и прочитал два раза.
— «В», — сказал Лукич.
— «В», — сказал Колька.
— Это которая «В»? — спросил Лукич, хотя и сам знал.
Колька не ответил.
— Это где? — спросил он Фомичёва. Голос у него вышел не свой, тонкий.
— На том берегу, — сказал Фомичёв. — Вёрст пять. Там шоссе на Смоленск, поворот к мосту. Там пост ДЭБ. Новый, третий день стоит. Будка. Шлагбаум. И она. С флажками. — Он покачал головой. — Ну, сержант. Я двадцать лет за баранкой. Я в Саратове на хлебозаводе двадцать лет. Меня милиция останавливала. Меня патруль останавливал, три раза за ночь, на всякий случай. Но такого, сержант, меня ещё не останавливали.
— Рассказывай, — сказал Лукич.
Фомичёв сел на подножку рядом с Лукичом, достал кисет, свернул самокрутку и закурил.
— Еду я вчера, — сказал Фомичёв. — С хлебом. С пекарни на передок. Подъезжаю к мосту. Там очередь, машин пять. Стою. Подходит моя очередь. Она флажок поднимает — проезжай, мол. Я трогаюсь. И тут она его — р-раз. Вниз. Красный. Стой. — Он затянулся. — Я стою. Она идёт. Медленно так. Прихрамывает. Подходит к кабине. Не ко мне. К двери. С моей стороны. И смотрит. На дверь. Долго смотрит. Я думаю: чего она смотрит? Там же ничего нет. Краска облезлая. Серая. Крест немецкий сквозь зелень лезет. Я его сколько закрашивал — лезет. И дырка. В кресте. От пули. Старая. — Фомичёв помолчал. — И она, сержант, в эту дырку пальцем. Сунула. Вот так. — Он показал. — Сунула и держит. Стоит у моей двери, палец в дырке, и молчит. Я ей: «Девушка, вы чего?» А она мне: «Глуши».
— Заглушил? — спросил Лукич.
— А ты б не заглушил? — сказал Фомичёв. — Там такое лицо было. Я заглушил. Она говорит: «Вылезай. Машина задерживается до выяснения». Я говорю: «До какого выяснения? У меня хлеб. Шестьсот буханок. На передок. Люди ждут». А она мне: «Хлеб переложим. Вон машина пустая идёт, на неё переложим. А эта стоит». Я ей: «Да на каком основании⁈» А она мне: «Капот подними».
Колька стоял и молча слушал.
— Я поднял, — сказал Фомичёв. — А там… Ну, ты знаешь, чего там. Ты ж сам писал. Или кто там у вас писал. Мелом. Изнутри. На капоте. «ЗАХАР. ВЕРНИСЬ. АВТОРОТА». Я его, сержант, полгода вожу, я эту надпись каждый день вижу. Я думал, так и надо. Думал, может, примета какая у вас. Не стирал. Мало ли.
— Правильно, что не стирал, — сказал Лукич.
— Вот и она так сказала. — Фомичёв затянулся. — Правильно, говорит, что не стёр. А почему, говорит, снаружи не подновлял? А я говорю: чего снаружи? А она говорит: на двери. Тут, говорит, было написано. Имя. А теперь нету. Смыло. А ты, говорит, полгода ездишь, а подновить не мог? Мела у тебя нет? Я говорю: мела нет. Да и не знал я, чего там было написано. А она… — Фомичёв покачал головой. — Ох, она мне сказала. Я в Саратове на хлебозаводе таких слов не слышал. Я двадцать лет. А тут девчонка. От горшка два вершка. С флажками.
Лукич засмеялся тихо, одним животом.
— Это она, — сказал Лукич. — Это она, Батя. Без ошибки.
— Ну и вот, — сказал Фомичёв. — Хлеб переложили. На попутку. Пустую. Она сама переложила, сама шофёра остановила, сама велела. Тот и не пикнул. А мой стоит. У будки. На обочине. С поднятым капотом. Как наказанный. Она мне листок вот этот. Написала на колене. Говорит: ищи автороту. Где Днепр, там и они. Найдёшь сержанта Бирюкова, отдашь. Пока не отдашь — машину не получишь.
Он докурил, бросил окурок и затоптал его.
— Я, сержант, со вчерашнего вечера пешком. Пять вёрст.