Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Да, — подумав, сказал Равиль. — Кому. — Он помолчал. — Тяжело тебе, Батя.
Колька ничего не ответил. Они постояли ещё, потом Равиль надел пилотку и пошёл к мотоциклу, а Колька за ним.
У края поляны Колька обернулся.
Кресты, каски, ряды, сосна с посечённой корой, розовый иван-чай между рядами. А больше ничего: ни помоста, ни сети с жёлтыми ветками, ни рыжего с забинтованной рукой, ни мальчишки, который подмигнул.
Колька подмигнул туда, в пустоту, где тот сидел. Два года спустя, но ответил.
Потом он сел в коляску, и Равиль погнал.
Рота ждала. Синицын, красный, стоял у своего студера и смотрел на часы, потом на Кольку, потом опять на часы, но ничего не сказал и сел в кабину.
Лукич сидел в Гениной кабине, справа. Колька влез и сел за руль.
— Ну? — спросил Лукич.
— Лежит, — сказал Колька. — Юнкерс. Два года лежит. Мой.
Лукич посмотрел на него, а потом медленно загнул на правой руке один палец.
— Записал, — сказал он. — С опозданием. Ну, лучше поздно.
Колька завёл, Гена рыкнул и пошёл.
— А там? — спросил Лукич через версту. — На поляне?
Колька не ответил, и Лукич не переспросил. Он посидел, потом сунул руку за пазуху, туда, где пуговица, подержал и вытащил.
— Понятно, — сказал Лукич.
И до самого Устрома больше ничего не сказал.
Через Семлёво рота шла третьего сентября, обратно на станцию, за снарядами.
Дождь кончился. Небо стояло высокое, чистое, уже холодное, осеннее, и над лесом, там, где была водокачка, летели клином на юг гуси.
Синицын у переезда высунулся из кабины, показал Кольке на часы, потом на баню за бугром, потом растопырил пальцы, десять, покраснел и убрался обратно.
Колька свернул. Лукич сидел справа и ничего не сказал, только поправил на коленях вещмешок.
Из-под стрехи бани шёл дым, не белый, а густой, хлебный. Колька учуял его ещё с бугра, через бензин, через масло, через всё: хлеб, настоящий, не из лебеды.
Баба Груша стояла у бани с полотенцем, будто знала.
— Приехал, — сказала она. Не спросила.
— Приехал. Ельню взяли.
— Слыхала. — Она посмотрела на Гену, на Лукича в кабине. — Круглый тоже живой?
— Живой.
— Ну и ладно. Мука его хорошая. Я такой с тридцать девятого не видала.
Колька посмотрел на Лукича. Лукич очень внимательно смотрел в лобовое стекло, на гусей.
Колька не знал про муку: когда Лукич её оставил, сколько, откуда. Спрашивать он не стал, потому что Лукич всё равно не скажет. Не на учёте.
Баба Груша ушла в баню и вернулась с полотенцем на руках, а в полотенце лежал каравай, круглый, тёмный сверху, с трещиной поперёк, как положено. От каравая шёл пар.
Она отломила край, большой, горбушку, завернула в чистую тряпицу и пошла за баню, на пригорок. Колька пошёл за ней.
Крест стоял, и кружка стояла на холмике. Кто-то её вымыл, чачи в ней не было, стояла чистая. На макушке холмика чёрное пятно сорокинской земли уже не было чёрным: дождь его прибил, разгладил, вмешал, и сквозь него лезла трава. Вошла земля. Своя к своей.
На дощечке лежали два куска хлеба, вчерашние, уже сухие.
Баба Груша собрала оба и сунула в карман передника, а на дощечку положила свежий, тёплую горбушку. Один кусок.
Потом она повернулась к Кольке и протянула ему каравай, весь, без горбушки.
— На, — сказала она. — Бери. Это тебе.
Колька взял. Каравай был тяжёлый и горячий и даже сквозь полотенце жёг ладони.
— Теперь на двоих пеку, — сказала баба Груша. — Ему и тебе.
Она замолчала и посмотрела на Кольку снизу, долго, как они смотрят. Колька видел, как у неё меняется лицо, не сразу: сначала глаза, потом рот.
— Тьфу, — сказала баба Груша. — Живой ты.
Колька стоял с караваем и вдруг понял про два куска.
Два года она клала на дощечку два куска: один Митяю, другой ему, Николаю Бирюкову, шофёру, который ушёл в октябре на восток и сказал «вернусь». А под Ельней тогда, говорили, все легли, из-под Вязьмы никто не пришёл, и писем не было. И она решила, как они решают, тихо, без похоронки. Пекла из лебеды, из отрубей, из картошки и клала два куска. При немцах клала. Офицеру с тросточкой говорила «шофёр» про обоих.
А он живой.
— Бабушка, — сказал Колька.
— Чего бабушка. — Баба Груша вытерла руки о передник, хотя руки были сухие. — Привычка. Два года. Руки сами. Ты не гляди. Я теперь один класть буду. Ему. А тебе — так. В руки. Пока мимо ездишь. — Она помолчала. — Ты ж ездишь мимо?
— Езжу. Пока тут.
— А потом?
— Потом дальше. На запад.
— Ну и езжай, — сказала баба Груша. — А как обратно поедешь — заезжай. Я испеку.
— Обратно не скоро.
— А я подожду, — сказала баба Груша. — Мы подождём. Я и он. Нам не к спеху.
Она перекрестила его мелко и быстро, как тогда, в сорок первом, потом перекрестила крест, потом опять Кольку.
— Иди. Тебя ждут. Круглый вон уже из кабины вылез, смотрит.
Колька пошёл вниз с караваем на руках, как с ребёнком, и у бани обернулся.
Баба Груша стояла у креста, маленькая, сухая, согнутая, и поправляла горбушку на дощечке, хотя горбушка лежала ровно.
Один кусок.
Лукич стоял у Гены и смотрел на каравай.
— Это чего? — спросил он.
— Хлеб, — сказал Колька. — Из твоей муки.
— А-а, — сказал Лукич. — Это не на учёте.
Колька влез в кабину, положил каравай Лукичу на колени и завёл.
Лукич сидел с караваем на коленях и держал его двумя руками, как держат что-то горячее, и пар шёл ему в лицо.
— Отломи, — сказал Колька.
— Тебе ж дали.
— Отломи.
Лукич отломил себе и Кольке. Колька ел одной рукой, а другой рулил. Хлеб был горячий, кислый, с корочкой, как в Пустошке, как нигде.
На станции погрузились за час. Гена шёл по шоссе ровно, на запад, всеми шестью колёсами и шестью цилиндрами.
— Батя, — сказал Лукич через версту, с полным ртом.
— Ну.
— Она сказала — тьфу.
— Сказала.
— Живой ты, сказала.
— Сказала.
Лукич подумал и прожевал.
— Это