Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька сложил листок по сгибам, вчетверо, и положил в нагрудный карман.
— Не твою, — сказал он.
Фомичёв уставился на него и не сразу нашёлся.
— Как не мою? Мне её в Баладжарах дали. По акту. Ты ж сам отдавал. Нас в мае с пекарней эшелоном перебросили. С Баку — прямо под Вязьму.
— Отдавал, — сказал Колька и посмотрел на Лукича.
Лукич долго смотрел на него маленькими голубыми хозяйскими глазами, и Колька видел, как он что-то считает где-то внутри, на пальцах, которых не видно.
— Батя, — сказал Лукич. — Крестовина твоя подождёт?
— Подождёт.
— Ну так езжай, — сказал Лукич. — Чего стоишь. Его вон с собой бери. — Он кивнул на Фомичёва. — А то ему пять вёрст обратно пешком. Это не по-людски.
— А Синицын?
— Синицына я беру на себя, — сказал Лукич. — Скажу: поехал за запчастями. Он поверит. Он всегда верит. Он новенький.
Колька посмотрел на Гену, на крестовину, на ключи, разложенные на брезенте. Потом начал собирать ключи.
— Ты чего, сержант? — спросил Фомичёв. — Она ж тебе машину не отдаст. Она мне отдаст. Это ж мой ЗИС. По акту.
— Садись, — сказал Колька. — Поехали.
Фомичёв посмотрел на него, на Лукича и опять на Кольку.
— Ох, — сказал Фомичёв. — Ох, чую я. Ох, нехорошо чую. — Он полез в кабину, справа. — Это что ж, она тебе кто?
Колька сел за руль и завёл мотор, но ответить не успел: ответил Лукич, снизу, в окно.
— Она ему «В», — сказал Лукич. — Езжай уже, Фомичёв. Не задавай вопросов. Ты в армии. Тут вопросов не задают.
Гена пошёл к мосту.
Колька вёл и совсем не слышал крестовины: то ли она перестала стучать, то ли он перестал слушать. Записка лежала в нагрудном кармане, и он чувствовал её так, будто она была тёплая. «Захар у меня». У неё.
Пост был там, где сказал Фомичёв.
На повороте шоссе к мосту стояли дощатая будка и шлагбаум, полосатый, свежий, ещё пахнущий краской. Перед шлагбаумом ждала очередь, машин шесть, нет, семь, и Колька встал восьмым.
Её он увидел сразу. Она стояла у шлагбаума спиной, маленькая, в гимнастёрке, юбке и сапогах, в пилотке, из-под которой выбивались короткие тёмные волосы, с двумя флажками, жёлтым и красным. Стояла она на левой ноге, а правую чуть отставила.
Колька смотрел на неё через стекло, потом посмотрел на обочину.
Там стоял Захар.
Он стоял у будки, чуть в стороне, серый, пятнистый, с поднятым капотом, будто разинул рот и забыл закрыть, и кренился на правый бок, на мягком. Колька узнал бы его за версту и в темноте: по крену, по тому, как он стоит, по брусу за кабиной. Брус был на месте, наполовину чёрный, наполовину светлый, только светлая половина уже не была светлой, а посерела.
На двери не было ничего. Только немецкий крест, чёрный, проступал сквозь зелёную краску, как всегда: Фомичёв закрашивал, а он лез. И в кресте была дырка, без буквы, без «А», просто дырка, чёрная и круглая.
Глаз.
Колька сидел за рулём Гены и смотрел на Захара и на неё, на обоих сразу, не зная, на кого смотреть.
— Это он? — шёпотом спросил Фомичёв справа, хотя мотор работал.
— Он.
— А это она?
— Она.
— Ох, — сказал Фомичёв и сполз пониже по сиденью.
Очередь двигалась: седьмой, шестой, пятый. Колька ехал и смотрел, как она работает: поднимает флажок, опускает, проверяет документы, машет и не оборачивается. С кем-то из кабины полуторки она поспорила, потом ткнула флажком в сторону моста, и полуторка поехала.
Четвёртый, третий. Колька видел, как она стоит, как переносит вес на левую ногу, а правую бережёт. Хромает до сих пор, а ведь прошёл год, больше года.
Когда он стал вторым, она обернулась.
Колька видел, как она увидела сначала студер, американский, чужой, зелёный, а потом его за стеклом. Лицо у неё совсем не изменилось, как тогда, у Голицына, только флажки чуть-чуть дрогнули.
Наконец он стал первым, подъехал к шлагбауму, остановился и опустил стекло.
Валя подошла к кабине.
Она была обветренная, загорелая, с облупленным носом и выгоревшими бровями, губы сжаты, глаза серые, злые и мокрые. Она долго смотрела на него, а сзади гудели.
— Документы, — сказала Валя.
Колька подал путевой лист. Валя взяла его и посмотрела, но не читала, а просто смотрела.
— Отдельная автомобильная рота, — прочитала она. — Снаряды. Мост. Туда-обратно.
— Туда-обратно.
— А сюда тебе зачем? Тут не мост. Тут шоссе.
— За запчастями, — сказал Колька.
— За запчастями, — повторила Валя и подняла глаза.
— За запчастями.
Она посмотрела на него, потом на Фомичёва, который сидел справа очень низко и очень тихо, потом опять на него. Потом сунула ему путевой лист прямо в руку. Пальцы у неё были холодные, в сентябре — холодные.
— Съезжай на обочину, — сказала Валя. — К будке. Не загораживай.
Колька съехал и встал рядом с Захаром, бок о бок. Студер, зелёный, новый, на шести колёсах, был выше, и Захар рядом с ним казался ниже, серее и старше.
Колька вылез, подошёл к Захару и положил руку на крыло.
Крыло было тёплое от солнца, железо шершавое, краска облезла. Колька провёл ладонью и нащупал над колесом вмятину, новую, которой он не знал: Фомичёв где-то приложил. Потом он медленно обошёл Захара, как обходил его в первый раз, под Можайском, в снегу. Посмотрел на брус, на кузов, где пахло хлебом и по углам лежали крошки, полгода хлеба. Посмотрел на колёса: резина стояла другая, не та, и уже лысела, а правый задний надо было подкачать.
Потом он подошёл к поднятому капоту. Изнутри, на серой краске крышки, было написано мелом, крупно и старательно, мальчишескими буквами:
«ЗАХАР. ВЕРНИСЬ. АВТОРОТА».
Стёпкины буквы побледнели и подтёрлись, но держались, полгода держались: под капот дождь не достаёт.
Колька стоял и смотрел на буквы, когда сзади подошла Валя. Он слышал, как она подходит: шаг, шаг с придержкой, шаг, шаг с придержкой. Она встала рядом, с флажками под мышкой, и помолчала.
— Дурак, — сказала Валя.
— Знаю.
— Машину сдал.